На втором этаже свернул с лестничной площадки в освещенный коридор. В который раз за эти дни — унылая, набившая оскомину картина. Возле дверей квартир выставлены коробки, санки, обрезки плинтусов, ведра, веники, всевозможные шкафы, буфеты, горки: двухметровые амбалы и пигмеи-пузанчики, с клеенкой вместо стекол, с навешенными на врезанные «ушки» замочками. Разномастный хлам, тянувшийся прерывистыми шеренгами по обе стороны коридора, смотрелся как разбитое ополчение, которому почему-то именно он, Топилин, проводит последний смотр. Сейчас дойдет до конца строя, даже не утруждая себя командирским рыком, махнет: «Разойдись», — и все эти хмурые вещи, гремя и поскрипывая, унося погибших и раненых, уковыляют в небытие.
Нужная квартира, двадцать седьмая, под самой лампочкой. Возле двери тумбочка с замком, лыжи, укутанный тряпкой таз.
— Саша, вы? — послышалось из-за двери, едва он подошел.
— Я. Простите за опоздание. Пробки. И за беспокойство еще раз простите.
Дверь открылась. Последние слова договаривал, стоя перед Анной лицом к лицу.
Скулы тяжеловаты для таких тонких губ. Глаза чуть раскосые, остренький нос. Лицо, в которое всматриваешься, гадая: красивое — нет? Антон, к примеру, всматриваться не любит. Его женщины — галерея эталонов. Разные, но считываются с первого взгляда.
«Тьфу ты! Лезет этот Антон! Достал!»
— Может, все-таки пройдете? — повернувшись к Топилину спиной, она двинулась вглубь квартиры.
— Извините. Замотался.
Повесил плащ на крючок возле занавешенного зеркала. В лежбище пыльной женской обуви поискал глазами тапки.
— Разуваться не стоит. Полы не мыла.
Добавила совсем тихо, видимо, самой себе:
— Завтра вымою.
Заведя руки за шею, она подтянула узел платка.
Топилин последовал за Анной через обшитый мореной доской проход шириной с вагонный тамбур.
Высоченный потолок с закругленными углами, с посеревшей от пыли лепниной. Дощатая терраса тянется над тамбуром и дальше до боковой стены, вдоль которой в комнату спускается лестница.
Указала подбородком на стул возле массивного антикварного стола с резными ножками: присаживайтесь. Сама прислонилась к комоду, на котором стояла фотография мужа. Два угла рамки перетянуты траурной лентой.
«Привет, Серега. Снова я. Зачастил, да. Что есть, то есть».
Топилин сел.
Спохватившись, что пауза затянулась, брякнул:
— Много воздуха тут.
Обвел взглядом комнату — будто демонстрируя хозяйке: вон сколько воздуха.
Анна уселась напротив. Сложила руки одна на другую. Узкие ладони, ногти короткие. Чтобы с пробирками, стало быть, сподручней управляться.
В комнате повсюду черно-белые фотографии: на стенах, на полках книжного шкафа. Советский пленочный фотоаппарат «Практика» на стенной вешалке возле входа в тамбур. Фотоувеличитель вытянул из угла стальную суставчатую шею. Рассмотрел два ближайших снимка: букет осенних кленовых листьев на краю парковой скамейки; растрескавшаяся мельничная лопасть, валяющаяся у основания стены.
Никаких следов присутствия взрослого сына.
— Ваши фотографии?
— Сережины.
— Вы говорили, простите, — припомнил Топилин.
— Саша, спасибо вам еще раз за помощь.
— Не стоит…
— Вы говорили, что у вас ко мне вопрос.
— Да-да. Простите.
Выложил руки на стол. Теперь они сидели, зеркально повторяя позы друг друга. С комода его взгляд настырно ловил господин покойник: ему тоже было интересно.
«Э, нет, братец. Ты бы уже не лез».
— А сын с вами не живет? — спросил вдруг.
— Нет, — ответила Анна спокойно. — Он в общежитии. Влад спортсмен. В общежитии при Академии футбола.
— Ясно.
Снимок над диваном: испещренная проводами, прокопченная заводская стена, в стене окно с грязным до матовой непрозрачности стеклом, на котором кто-то недописал: «Мы зде…»
— Не столько вопрос… У меня к вам предложение, Анна Николаевна. От Антона. От Антона Степановича.
Говорил позорно сбивчиво, только что не заикался.
— Антон… Степанович хотел бы как-то загладить свою вину… Понятно, что… это трудно. Невозможно… Жизнь человека… но… Такое стечение обстоятельств. Так вышло… и…
Анна с прежней своей невозмутимостью ждала, когда Топилин доберется до сути.
— Предложение, Анна Николаевна, состоит в том, что Антон… хотел бы подарить вам… предоставить вам… двухкомнатную квартиру. В новом доме. Отличное место! Центр, возле Дворца пионеров… Чтобы загладить вину… хоть как-то.
Поползла опасная тишина. Эту тишину нужно было разогнать поскорее, пока не залепила все отверстия, каждую пору, не склеила руки-ноги. Как капля древесной смолы, падающая на муху: кап — и точка. Была муха, теперь артефакт. Можно любоваться, рассматривать ее усики-ворсинки, выпученные бутончики глазок. «Тараканы прибегали, все стаканы выпивали. А букашки — по три чашки, с молоком с крендельком: нынче муха-цокотуха артефактнулась».