— В следующий раз в гостинице.
— Уболтал. Вот же черт настойчивый.
— Нет, в следующий раз точно.
В прошлую пятницу у Анны выдался неурочный выходной: на заводе меняли какие-то фильтры, ей предстояло принимать работу в воскресенье. И Топилин остался у нее на ночь. Провалялись в постели до позднего утра. Уже схлынули стальные волны, поднятые трамваями, покинувшими депо. На лестнице отгрохотали каблуки. Из-за штор расползалось солнце. Лежали, держась за руки, слушая молчание друг друга.
В то утро заявился Влад.
В замке поковыряли ключом, следом раздался стук в дверь.
Топилин оторвался от подушки.
— Кто?
— Сын, — шепнула Анна, выдергивая руку.
Встала, схватила халат.
— Ты что, собираешься открыть? — удивился Топилин.
Оглянулась.
— А ты как думаешь?
— Дурная привычка каждый раз открывать, когда постучат, — ворчал он, натягивая трусы и вспоминая, что остальная одежда снова осталась внизу, на диване.
— Он вообще-то сегодня доложен на игру уехать, — вслух размышляла Анна, затягивая пояс на халате.
Подцепила на ходу тапки, крадучись сбежала вниз, вернулась с Топилинской одеждой.
— Ты сядь там пока, — сунув ком одежды под одеяло, указала на стул, стоящий за выступом деревянной перегородки. — Уже ничего не изменишь. Попались, значит, попались, — руками развела. — И не одевайся пока, не вошкайся.
Ушла. Топилин сел, где сказала. В трусах, затаивший дыхание, с руками, уложенными на колени, — он напоминал себе призывника перед медкомиссией.
— Призывник Топилин!
— Я!
— Экий вы нескладный.
— Так точно!
Нельзя было на ночь оставаться. Непозволительная, непростительная опрометчивость.
Судя по доносившимся снизу звукам: шуршанию одежды, смущенному подростковому сопению, — Анна обнимала сына.
— У меня пять минут, мам, — услышал Топилин ломкий юношеский бас и облегченно выдохнул.
Они остановились посреди комнаты.
— Ты на игру едешь? — спросила Анна, и Топилин услышал, что она улыбается. — У тебя же сегодня отъезд?
— Поезд через час. Наши на вокзале уже. Я решил заскочить. На тачке доеду. Не смотри так. Пожалуйста.
— Как?
— Сама знаешь.
— Не могу.
— Мам…
— Не могу. Люблю тебя. Редко вижу. Домой переедешь, буду видеть каждый день — тогда, скорей всего, перестану так смотреть.
Топилин вслушивался в ее голос. Вся поглощена Владом. Про раздетого мужичка, припрятанного наверху, успела забыть.
Давно ли сидел, одетый и безмятежный, в доме Литвиновых, слушая кряхтение Елены Витальевны, вспомнил Топилин. Подумал: «А ситуации, в общем, не сильно отличаются». Что тогда, что сейчас: сидит, подслушивает чужую жизнь. Подивился нелепому повтору, чуть в голос не хмыкнул.
— Мам, я тут подумал… Короче, я был неправ тогда.
— Когда именно?
— Ну, чего ты… понимаешь же…
— Сынок, ты если пришел извиняться — извиняйся. Или передумал?
— Ничего не передумал, — Влад помолчал. — Да, пришел извиняться, — сказал он громче. — Прости. Я был неправ. Ты не виновата. Он сам тебя бросил. А ты — да, ты до последнего старалась. А он сам не хотел. Прости.
— И ты меня прости. Ладно?
— Да что… Ты старалась же, — голос его дрогнул, он басовито кашлянул и заторопился. — Все, мам, пойду. Поезд скоро.
— Тебе перед игрой, может, и не стоило приходить? Мог бы после. Я-то знала, что ты сгоряча, как всегда.
— Я тоже сначала думал: может, не надо. Но… не смог, короче.
— Поехать с тобой? Хочешь, одеваюсь и еду?
Топилин представил, как будет выбираться из запертой квартиры по карнизу, разгоняя недовольных голубей…
— Нет, мам. Не надо. Мне лучше одному, как всегда.
— Соперник трудный?
— «Локомотив». Не очень. Но у нас вратарь запасной. Основного поломали немного. Ладно, мам. Мне правда бежать пора. Тренер ругаться будет.
— Беги. Когда я тебя увижу?
— Как вернусь, приду.
— Обещаешь?
— Мам…
Обнялись.
— Молодец, что пришел. Мужчина.
Она закрыла за сыном дверь, но возвращаться на террасу не спешила. Стояла у окна. Топилин оделся, сел на лестнице.
— Владька, в общем, не совсем был неправ, — сказала Анна, играя краешком шторы: окунет в утренний свет и отпустит. — Если бы я готова была ради Сережи себя забыть… скорей всего, вытащила бы. Ездила бы к нему на дачу, уговаривала, терпела бы его концерты… Но я не захотела. Даже не то чтобы устала. Нет. Просто не захотела… ходить за ним как за немощным, потакать. Не захотела.
Многое бы отдал за то, чтобы отделить Анну от надоедливой реальности. Чтобы волшебная ночь не прерывалась вторжением сына-подростка и не приходилось выслушивать отравленные слова о выборе между жертвенностью и жизнью.