Когда Топилин вывернул с Пантелеевской, несогласную ребятню уже прессовали. Уже волокли в спецавтобус какого-то буйного, спешившего прокричать о свободе слова и гражданском долге. По тротуарам сонного перекрестка как ни в чем не бывало шагали прохожие, за спиной у Топилина остался буднично шумевший проспект. Тем верней приковали его внимание эти странные дети, самоотверженно подставлявшиеся под полицейские дубинки при полном отсутствии зрителей.
Топилин вышел из машины. Несколько полицейских оглядели его с ног до головы и молча отвернулись.
Один из митингующих стоял посреди фонтана, сбежал туда от разгоняющих. С виду чахлый, с тонкими длинными руками. Затевался кричать длинные, явно не подходившие для кричалок, фразы: про конституцию, про полицейское государство. Наконец в фонтан спрыгнул здоровенный полицейский. Подкрался сзади, с размаху приложил дубинкой по спине. Парень дернулся и упал ничком, обдав полицейского водой по самую промежность. Тот постоял, поиграл желваками и, ухватив за ворот несогласного, принялся окунать его в воду. Выдергивал богатырским рывком, как гирю в качалке, и снова топил.
Коля опрокидывал первосортный коньяк с таким задором, так трогательно сопел и прикрывал от удовольствия глаза, что Топилин наливал себе поменьше: пусть поблаженствует солдатик. К сигаре тот прикладывался редко. Туго надувал щеки и, выдыхая, вытягивал шею, как делает большинство сигарных новичков, — будто помогая дыму добраться до намеченной точки.
— А ты пропал, я смотрю. Не видно тебя было.
Топилин посмотрел пристально. С мужественным прищуром.
— Акцию проводили, — сказал он и густо пыхнул сигарой.
Клуб дыма ударился в низкий потолок, вывернулся лохматым бубликом и пополз к приоткрытой для вентиляции двери.
— Чуть не повязали, еле ушел, — продолжил Топилин, с удовольствием осваивая упругие интонации подпольщика, решившегося на откровенность с достойным собеседником. — Отлежусь немного, пока утихнет, — и на новый адрес.
Всматриваясь в настороженно притихшего Колю, Топилин чувствовал себя актером, длящим паузу при гробовой тишине в зрительном зале. Пыхнул сигарой еще раз, плеснул коньяка в кружки.
— Так ты, — Коля понизил голос. — Ты, что ли… — он так и не договорил.
— Да, — важно кивнул Топилин. — Левоцентристский крайне правый маргинальный радикал. Политический супостат, деструктивный элемент, заноза в бетонной жопе. В Любореченске налаживал партийную сеть.
— Фу ты, — с облегчением выдохнул Коля. — Я думал, террорист.
Топилин дурашливо всплеснул руками.
— Ты как скажешь! Миру мир. Я вообще в душе вегетарианец.
— Думал уже, ты за мной пришел.
— За тобой? Для чего бы это?
— А хрен вас всех знает. Отравить или еще что. Завербовать.
Они посмеялись.
— А я еще думаю, что за тип. Шарится тут с фотиком, щелкает всякую хрень. И ты тут такой про акцию… Даже струхнул малёхо. Что за акция-то?
— Осенью дело было. Наши парни по всему городу стрелок на асфальте понарисовали: «Элитные бляди». И стрелочки эти сходятся прямиком к разным государственным зданиям: к администрации, к прокуратуре, к представительству президента. И под каждой стрелкой — мобильник какого-нибудь высокопоставленного хрена. Министра там, прокурора.
Коля хохотал так, что Яшка в своей конюшне нервно заржал, ударил копытами. Сдерживая смех, Коля подбежал к двери, выглянул.
— Нормально все, Яш, — крикнул он. — Не бесись.
Досмеялся, сказал:
— А в части ничего про это не слышно… Никто не рассказывал ничего.
Топилин фыркнул насмешливо.
Вообще-то он никогда российской политикой не интересовался — тем более с оппозиционных колоколен. В ЕдРе тоже не состоял. В отличие от Антона Литвинова мог себе позволить (были в положении второго лица свои плюсы, были). Взгляд иногда задерживался на каком-нибудь особенно выдающемся конфузе, но интересоваться предметно затяжным русским затишьем Топилин не видел смысла: простоватое большинство, неплохо, в общем, накормленное и пока нетрудно забалтываемое, покрытое качественным телесигналом, определяет ситуацию на много лет вперед. И сломать инерцию дремы, очевидно, некому. К тому же тучные прибыли «Плиты» были возможны исключительно в рамках того, чем не стоило интересоваться предметно.