– Столкнуть лбами две группировки НПС, которые уже готовы воевать, но не имеют цели, – добавил Бурелом. – Редко когда такое увидишь. Да и халява слишком часто не прокатывает. Чуток поигрался – через минуту все затихает, провокаторы сбегают, боты эвейдятся, Москва живет. Короче, все как в жизни.
– В жизни? – Я оглянулся. – В жизни ты тоже провоцируешь посторонних на взаимное мордобитие?
– Вообще-то не я их тут собрал.
– У них уши из общего места растут, – сказал Меркуцио. – И ЛГБТ-сообщества, и феминистки – стороны одной медали. И медаль эта неспроста чеканится в общем дворе. Кому выгодно – тот и бросает нужной стороной. Но иногда крутит на ребре, смотрит, куда дует ветер. Я лишь помог монете упасть.
– У феминисток и геев общие корни? – усомнился я.
– Конечно. Как они, по-твоему, получили право на митинг в одно время, в одном месте?
– Не имею отношения ни к первым, ни ко вторым, – произнес я. – Так что… да, понятия не имею. Может, ты и прав. Тебе виднее.
– Ага, – поддакнул медведь. – Ты же теперь типа друг этих… колоритных.
– Я вижу в них людей, – спокойно сказал Меркуцио. – Обычно этого достаточно, чтобы они тоже относились ко мне как к человеку. Большего не требую.
Из толпы к нам вышла женщина, с которой все началось. Ее лицо было в синяках, и она держалась за сломанный палец.
– Ой, тетя, и ты тут, – заметил Бурелом. – Почему не сэвейдилась?
– Рядом с нами держалась, – догадался Меркуцио. – Женщина, просто отойдите от нас и увидите, как ваши раны затянутся сами. А про нас даже не вспомните. Заверяю вас, все так и будет.
– Вечно вы ведете себя как скоты, – прошипела женщина с болью в голосе, от которой мне стало не по себе. – Уйди, не мешай… Заползи в норку… Одни и те же команды, словно мы шавки какие. Не хотите отвечать за свои поступки, да? Оскорбили, унизили, а теперь вместе сидите, как ни в чем не бывало! А мне приказываете уйти и все забыть?
Оба игрока переглянулись. Меркуцио в растерянности развел руками.
– Я не имел в виду… – начал он, но женщина его прервала:
– А ведь ты прав, урод. Мы все стерпим, нам природа велела терпеть. Мы уйдем, вы исчезнете с глаз долой, а там пройдет время – и огонь в нас стихнет. Стерпится, слюбится, но не забудется. Раны затянутся, а в душе прорастет боль. И стоит нам о своей боли заявить, как снова получаем удары от вас.
– Эй, я вас защищал вообще-то, – напомнил Бурелом, который, впрочем, тоже стал беспокойно ерзать.
– Нас не защищать нужно, а оберегать, – сказала женщина, и ее губы задрожали. – Не нужно показывать, как красиво вы побеждаете насильника! Нужно приложить все усилия, чтобы этого насильника мы не встретили никогда! В этом нет ни красоты, ни бравады, но только так и познается мужчина.
Меркуцио выронил пуговицу, которую пытался приспособить обратно на рукав миниатюрной булавкой.
– Вот эта толпа мерзавцев вышла, чтобы нас опошлить. – Женщина показала на угрюмых мужиков. – Они настолько возненавидели феминизм, что готовы записаться в геи, лишь бы смешать нас с грязью. Когда ты против феминизма – считай, уже наполовину не мужчина. Коли перестаешь слышать женщину – ты вырываешь у себя мужское начало. Это первый шаг на пути к падению, и обычно вы проходите полную дорогу и становитесь теми, кто сегодня мешает нашему собранию. А нас записали в СЖВ-сообщества, потому что так проще. Влепить клеймо психованных дур, потому что так не будет проблемы. Геи могли бы подарить нам прерогативу, которую оставляют себе, и избавиться от черты, которую надумали, чтобы привлечь внимание. Мы же свою не придумывали – это наша боль и наш крест. Катитесь к черту. Катитесь вы все.
Она повернулась и ушла, скрывшись в толпе. Я хотел посмотреть, как она исчезнет, но потерял ее из виду. Мне казалось, она все еще там. Все еще в самосознании.
– Народ, – обеспокоенно обратился Бурелом. – С кем мы сейчас говорили?
– С искусственным интеллектом Версианы, – пробормотал Меркуцио. – В той мере, в которой он успел проанализировать реальный прототип этой активистки на основе ее слов, движений, действий, сопоставляя их с нейрооблаком психотипов всех других жительниц Москвы.
– Заставить гомосеков отдать феминисткам пре… прерогативу, – попытался размышлять вслух медведь и тут же снова вскочил на четыре лапы. – Запретить геев, разрешить лесбиянок! И овцы сыты, и волки… тьфу!
– Я думаю, она имела в виду что-то другое, – намекнул я, но Бурелом не слушал.