– Поменял «Мазерати» в магазине, – уверенно говорил стример. – Я же гонку выиграл с утра, если ты забыл. Разблокировал призовой транспорт. И вот это один из них. Шесть очков запасной прокачки потратил на трейд-ин.
– А правда, что ты Джека с Арбом кинул?
Я уставился на медведя, встречая его честные глаза. Точно, они же с Шанталь не присутствовали при переговорах с Маленой и не видели выстрел Меркуцио в Джека. Они знают это только с моих слов и видели саму рану. Что за предыстория ей следовала – дело не очевидное. В этой кабине я не имел никаких прав на истину. Равно как и не мог требовать, чтобы моему слову безоговорочно верили.
– Бурелом, тут все просто, – откликнулся Меркуцио после секундной паузы. – Мы всей толпой искали выход из игры. Был план Джека – долгий и сложный, по которому мы сейчас и идем. Был план мой – договориться с искусственным интеллектом Версианы, который не получился из-за обмана противной стороны. Был еще план Лайма…
– Чего? – спросил шестой игрок.
– Ты делал частые попытки разлогиниться, – напомнил Меркуцио. – Снова и снова пробовал выйти напрямую. В этом была своя логика: ну а вдруг никакого Батискафа нет и Камилла нас разводила на принуждение к социальности? Ну да ладно. Если ничего и с разломом не выгорит – остается план Бурелома.
– Какой еще план Бурелома? – удивился медведь.
– Ты тогда в кафе предлагал ничего не делать. Сидеть и ждать обнуления. Но это больше, чем ничего. Типа как вынужденную меру превращаем усилием воли в осознанную. Хвалю, мишка, ты молодец. И даже у Шанталь был план – держаться вместе, дружить и не ссориться. А еще есть некто Арбестер, который сидит рядом с нами. – Стример перешел на чуть насмешливый тон. – Он единственный, кто никакого плана не предоставил. Вместо этого трясет каждого – дескать, ты идиот, и план твой поганый. Никому не доверяет, шарахается от любого особого мнения или нестандартного хода. Все у него плохо, жизнь – боль, зато план Джека ему зашел с полпинка. Потому что Джек сыпал красивыми речевками про «все выберемся», тра-ля-ля, мы тридцатые и в тельняшках. А от меня он требует заткнуться, потому что мои слова его задевают. Таков расклад.
Меркуцио вел вездеход, бесцеремонно уминая гусеницами и ботов, и машины. Я смотрел на него, бессильно сжимая кулак, держащий лямку майки Шанталь. Ну ничего я не смогу ему предъявить!
Этот чертов трикстер делал в Версиане именно то, для чего она и была предназначена, – он в нее играл. От души, во весь полет фантазии, с социальным взаимодействием с другими игроками. Уж не знаю, что он сделал, чтобы активировать позабытый Батискаф в данной игровой сессии, длящейся всего сутки. Формально он лишь нашел баг. Как и Бурелом, сумевший обмануть сиано-костюм и войти в игру не в форме человека. Если Меркуцио виновен в том, что, найдя баг, он его активировал, то можно обвинить и Джека, что он для разрешения ситуации нашел и запустил другой баг, с файерволлом – по меркам Версианы, возможно, куда более серьезный. Ведь чтобы скомпрометировать игру, достаточно Шанталь выйти с короткой речью на ближайшем Версиконе, рассказать об опасностях, и тогда множество игроков задумаются, стоит ли им в это играть. Хотя и тут спишут на черный пиар.
Мне стало плохо. Во всех проступках Меркуцио было не больше извращений, чем будет в завтрашнем дне, когда нагрянут толпы игроков. А уж они отыщут извращения, можно и не сомневаться. Творить начнут такое, что заползание к однокласснице в окно внутри игрушки покажется действительно не более чем игрушкой.
Куда я залез со своей дурацкой мечтой о статье про Версиану?! Меркуцио раздолбал меня в пух и прах безупречной внутренней логикой своих суждений. Вот уж где проявляет себя опыт игрового стримера, когда без запинки тарабанишь выверенными фразами простые ответы на сложные вопросы. Да тут любой из нашей шестерки знает про этот кошмарно-прекрасный цифровой мир на порядки больше меня…
– Что это за хрень?! – вытаращился Бурелом в окно.
– Это разлом, – ответил Меркуцио и повернул руль. – Держитесь.
Вездеход накренился при крутом повороте – Меркуцио еле вписался в забитый поворот с Короленко на Богородское шоссе. И, посмотрев в окно, я прислонился лбом к холодному стеклу, чтобы немного прийти в себя.
По левую сторону, примерно в центре Сокольников, кружилось торнадо из битых пикселей. Я и помыслить не мог, что в видимой палитре человеческого глаза существует столько оттенков черного. Как говорится, любой цвет на ваш выбор, если это черный.
Определить точку входа в разлом было невозможно. Торнадо закручивало в двухсотметровый ад землю парка, оставляя вместо оврагов зияющие дыры. Тьма внутри них притягивала взор, сулила бесконечное существование там, где не было ни пространства, ни времени. На фоне этих чудовищных ран сам разлом смотрелся последним трамваем домой.