Минус дёрнула кончиком носа и поспешно отвела взгляд.
— Спасибо, — чуть хрипло кашлянула она.
— Просто спасибо? — дядя Семён криво усмехнулся.
— Большое спасибо? — Девушка несколько секунд умудрялась удерживать непонимающее лицо, но потом не выдержала. — Спасибо, пап, — улыбнулась она и мимолётом потёрлась щекой о плечо колючего пальто.
Крохотная кухонька была полной противоположностью огромной, блестяще-пустующей, которую мужчина привык считать бесполезной тратой квадратных метров. Жена готовить категорически не любила и абсолютно не умела, используя из невероятного количества техники лишь блендер, соковыжималку и набор лезвий для быстрого нарезания овощей на салаты, а сам полковник, хоть и мог приготовить что-то на уровне яичницы, каши и жареной картошки, предпочитал разогретые в микроволновке полуфабрикаты на завтрак и еду из столовой на обед и ужин. Родная большая квартира казалась теперь уныло-пустой. И когда два взъерошенных птенчика, вечно вившихся где-то на уровне колена, успели вырасти и выпорхнуть из родного гнезда?
Ножик мерно и часто стучал, встречаясь с пластиковой досочкой, и дядя Семён как-то незаметно для себя был подключён к настругиванию, а дочь мурчала что-то неразборчивое, вырезая зубчики на луковых колечках. Витающая в облаках, с синяками под глазами и болезненно-заострившимися чертами лица, и раньше не отличавшимися плавностью, в отличие от младшей сестры. Такая устало-измученная, но при этом довольная. Взрослая-взрослая-взрослая. В какой же момент маленькие рыжики перестали быть маленькими?
А ведь мужчина ещё помнил день, когда Ирина впервые привела с собой в парк двух рыженьких девчушек, хитро сверкавших глазёнками из-за её плаща. Сколько же суеты было в тот день! Да и во все следующие, ведь он сразу решил, что примет малышек, как собственных детей, а те явно решили устроить новоявленному папаше экзамен. Впрочем, испытание он с честью прошёл. Младшая даже начала называть папой и проситься на руки, а когда её спускали с коленей, вопила: «Плюс один! Плюс один!» вместо «Ещё раз, » — буква «р» давалась ей с трудом и получалась не всегда. Старшая остановилась на нейтральном «дядя Семён», а на попытки погладить по голове намекающе щёлкала зубами и даже пару раз цапнула, когда угроза не возымела действия — тут же став Кусачкой, — хотя симпатию тоже проявляла, правда, очень своеобразно: то в рабочем дипломате найдётся хрустящий снэк — жутко вредный, горячо любимый и недосягаемый из-за вечных диет второй половинки, — то ненавистные отчёты вдруг заполнятся за одну ночь. Но на контакт в привычном смысле слова кусачий зверёныш не шёл ни в детстве, ни в старшем возрасте, и мужчина решил попросту оставить своенравную дочь в покое. Кто поймёт, что происходит в детской голове?
Такое положение вещей вполне устроило обе стороны: если мужчине хотелось повозиться с детьми, он шёл к младшей, с радостным визгом принимавшейся за любую предложенную игру, а старшая, вечно что-то напевая-шепча, сидела на полу, несмотря на все опасения и просьбы пересесть на любую другую поверхность, и черкала что-то на альбомных листах карандашами ли, мелками, фломастерами или красками. Казалось, она только и делала, что рисовала, хотя стоило приглядеться, и становилось понятно, почему продукты в холодильнике сложены на двух нижних полках в несколько слоёв, а верхняя половина пустует, что табуретка придвинута к плите не просто так, да и ножи находятся не в столе, потому что кто-то с трудом открывает тугой ящик, а открывать его нужно каждый день. Вот только нужно было приглядеться и сообразить, почему маникюр Ирины остаётся в идеальном состоянии неделями. А приглядываться ему, наглядевшемуся на работе, не хотелось. То, чьими заботами утром появлялись стабильно вычищенные ботинки и наглаженная форма, он и вовсе понял лишь спустя много-много лет, когда старшая дочь съехала — да чего уж, сбежала — из дома.
Он так и не понял, в какой из множества одинаковых дней взгляд серых глаз, опущенных в тарелку с ужином, с мольбой устремился к нему в надежде на привычную немую поддержку и не встретил ответа. Быть может, он не успел отреагировать, или просто привычно пропускал мимо ушей вечное жужжание Ирины о врачах. А на следующий день ничего, кажется, и не изменилось, только по приходу с работы на столе не стоял ужин, а у дверей красовались две грязные лужицы от небрежно брошенных сапожек. А рыжей тени возле дивана, которой полагалось сидеть с планшетом, холстом, блокнотом или альбомом… С чем угодно, только ей полагалось быть! А её не было…