— Ты мёдом намажь, мила дочь, — с умилением наблюдая за ней, посоветовал Егор. — Ишь, худюшщие вы, городские. Как из рубах моих только не вываливаетесь? — Минус автоматически поправила рубаху, действительно норовившую сползти на одно плечо, и помешала кофе, звонко звякая ложечкой о стенки турки.
— Классный звук, — жмурясь, призналась она. — Всегда его обожала.
— Ты зефирок случайно не прихватила? — с интересом прищурился Ксенобайт, рывком оправляя ворот.
— Не поверишь, но в сумке две пачки, — хмыкнула Минус. — А ещё ты безбожно глупо потратил своё третье и последнее желание.
— Пф, ты всё ещё моя должница, — фыркнул программист. — Так что тащи сюда законно мой зефир.
Минус послушно порылась в сумке и протянула Ксенобайту пачку.
— Только потом не ной, что с них чешешься, — предупредила она. — Егор?
— Не люблю я химию енту, — мотнул головой тот. — А вот кофе ты, дочура, хорошо варишь. Эх, утром бы такого…
— А во сколько вы встаёте? — спросила Минус.
— Да в шесть, в семь, — пожал плечами лесник. — Хотя сейчас зима, темень, так можно и до восьми поспать.
— Кофе утром, заказ принят, — кивнула девушка. — У вас дрова в сенках, я видела, а спички где?
— А ты сможешь, мила дочь, голландку сама раскочегарить? — заволновался мужчина.
— Управлюсь, не волнуйтесь, — кивнула та. — К заслонке только прыгать придётся; как бы вас с Ксеном раньше времени не разбудить.
— Так давай прям счас лавку подтащу, чтоб тебе не морока, — предложил Егор и действительно одним рывком поставил лавку прямо под заслонку. Девушка только восторженно качнула головой: у неё самой, чтобы просто сдвинуть с места сие монументальное сооружение, сколоченное, казалось, не из досок, а слегка ошкуренных брёвен, ушло бы немало времени и сил.
— Спасибо, — качнула головой она. — Егор, а можно вас нарисовать будет? Не сейчас: я сейчас уже усну скоро; завтра или послезавтра.
— А чего меня рисовать? — удивился тот. — Ты лучше лес нарисуй или, вон, речку. У нас места красивые, только и рисовать.
— И лес нарисую, и речку, — кивнула Минус. — И вас. Можно?
— Рисуй, чего нет-то? — дал добро лесник, благодушно махнув рукой. — Тебе на кровати постелить?
— А вы где тогда спать будете? — завела руку за голову Минус. — Нет, кровать — для хозяина. А мы с Ксеном уж где-нибудь, где постелете.
— Можете на полати влезть, но там холодно: я чего-то в этот год поленился да щели не затыкал, — почесал в затылке Егор. — Знаете, чего, — неожиданно просветлел он, —, а полазьте-ка на печку. Она, правда, до утра остыть успеет, но вдвоём-от замёрзнуть не должны, да я и одеяло дам ватное.
— Спасибо, — кивнула Минус. — Я тогда спать, наверное: неделька выдалась просто жуть. Ксен?
— Ага, — зевнул тот. — Егор, ящик завтра начнём, не против?
— Да я уж пару бутылок оприходовал, пока вы в бане были, — усмехнулся тот. — Держи одеяло. А девчушку хорошую нашёл, одобряю. Идите, я посуду вымою.
— Никто меня не находил, — недовольно буркнула Минус. — А с посудой я разберусь: ещё не хватало, чтоб вы за нами ходили. Покажите лучше этому находильщику, как на печку залезать, а то дикий ведь совсем, сверзится ещё.
— Вот уж к печке-то я подход найду, — фыркнул Ксенобайт, вспомнив «Тридесятое». Там печка с подачи Ивана-Дурака неслась на приличной скорости, атакуемая, вдобавок, печенегами.
— Вот и постели там, — донеслось из сенок. — Егор, какой таз брать, светлый или… А, этот медный, он под варенье.
Егор, вскочивший было на помощь, с удивлённой улыбкой откинулся на скамье, отпивая кофе. Минус, мурлыкая про бесконечные возможности Зазеркалья, где в роще рымлит исполин, а степь трясётся от тяжёлой поступи, собрала в таз негромко звякавшую грязную посуду и заглянула в русскую печку. Там обнаружился горшок, предположительно с кипятком как раз для посуды. Дотронувшись до горшка рукой, девушка отдёрнула руку: горячо. Оглядевшись в поисках ухвата, она обнаружила искомый предмет в уголке возле печки и, осторожно подцепив им горшок, полила немного на посуду. Аккуратно вернув горшок на место, Минус, прищурившись, выцепила взглядом и затёртую тряпку с кусочком хозяйственного мыла. Мурлыкание стало чуть громче и чётче, когда кружки и ложки закончились, а очередь дошла до блюдец и тарелок.
Напоследок девушка тщательно потёрла закопченный горшок, видимо, оставшийся с обеда, в котором ранее предположительно дислоцировались щи, и удивлённо моргнула, когда под слоем копоти сверкнул светлый металл. Решив отложить, однако, отмывание горшков до первоначального состояния на день грядущий, Минус педантично выжала тряпку и повесила на натянутую возле печки верёвку. Перемытая посуда уже готовилась отправиться на расстеленную на полу чистую тряпицу, но Егор отрицательно мотнул головой и показал хитро закреплённую у стены выдвигающуюся доску. Тряпицу тут же расстелили на дощечке и посуда перекочевала на неё. Лесничий довольно хмыкнул и потрепал девушку по голове. Та усмехнулась и чуть кивнула.