Она склонила голову набок.
— В этом дворце никто не умирает случайно. И никто не живёт по воле. Только по приказу.
— Приказ? А кто его отдал?! — Голос его сорвался, как струна под напором. Он знал ответ. Всегда знал. Император был тем, кто подписал приговор. Но Элирия... Элирия сделала это возможным. Слишком много совпадений. Слишком холодная реакция. Слишком много молчания тогда — и сейчас.
Она не ответила. Только отпила чай. Очень медленно.
— Тебе бы стоило бояться меня, Бэзил. Я знаю, кто ты. Я знаю, что в тебе. Даже если ты сам ещё не до конца понимаешь.
— Тогда скажите мне, — прошипел он. — Скажите, если вы такая всевидящая. Кто я?
— Ты — раскол. Между кровью и истиной. Между страхом и выбором. Ты — слабость империи. И её надежда. И я не решаю, кем ты станешь. Только ты. — Она поставила чашку на блюдце, издав последний холодный звон. — Но если ты ошибёшься... тебя не спасёт ничто. Ни происхождение. Ни мечты. Ни жалость. Даже наследников меняют, Бэзил. Не думай, что ты незаменим. — Она положила руку на живот — чуть заметным, но совершенно намеренным жестом. — Если ты окажешься проклятым, как твоя мать... ты уйдёшь вслед за ней. И на этот раз никто не заплачет.
Он стоял, тяжело дыша. В груди горело. Глаза дрожали от ярости. Но он не дал ей ни капли страха. Только презрение.
— Я сделаю свой выбор. И вы будете первой, кто об этом пожалеет.
Он развернулся и ушёл, как по лезвию — гордый, тихий, обнажённый в злости.
А Элирия осталась не одна. Она провела ладонью по животу, остановилась на мгновение, будто прислушиваясь к дыханию кого-то ещё внутри себя. Она не сжала кулаки. Не выругалась. Только позволила дыханию стать чуть тяжелее, будто воздух внезапно стал слишком плотным.
И в её глазах — ничего. Лишь пустота, замаскированная под заботу.
И тревога, которую она не могла позволить себе озвучить.
Когда он вышел из зала, холод оказался почти осязаемым. Даже воздух во дворце казался чужим, как будто стены отныне отвернулись от него. Он шёл по коридорам, в которых вырос, как по лабиринту из мрамора и призраков. Его шаги звучали глухо, в голове пульсировал её голос: «Даже наследников меняют».
Элирия... Она ждёт ребёнка. Он понял это не только по её жесту. По взгляду. По тому, как спокойно она произнесла приговор. Его приговор. Новый наследник — её путь к абсолютной власти. И если он оступится, если хоть на мгновение проявит слабость — она уничтожит его.
Он остановился у окна. На улице шёл снег. Тихо, беззвучно, как молчаливое напоминание: в этом мире не прощают ошибок. И не забывают магии.
«Если ты окажешься проклятым, как твоя мать...»
Он сжал край подоконника до боли в пальцах. Он знал, что в нём есть магия. Он чувствовал, как она дрожит под кожей, как пламя, заточённое в сосуде. И знал — она рано или поздно вырвется.
А значит... он либо научится контролировать её. Либо погибнет. Как мать. Без имени. Без слёз.
И где-то в этой трещине между яростью и страхом, Бэзил понял: теперь он по-настоящему один.
Он не знал, как долго стоял у окна, пока мир вокруг не начал дрожать от его собственных мыслей. Образ друзей всплыл неожиданно — Тео, Алия, Юстин. Их смех, их вопросы, их дружба. А что если она решит дойти до конца? Что если они окажутся следующими? Он, Бэзил, был целью, но стоило Элирии почувствовать угрозу — и каждый, кто был рядом, станет разменной монетой.
«Я втянул их в это…» — мысленно выдохнул он. — «Они не знают, куда я иду. Они не знают, что я могу. И они не обязаны умирать за мои тайны.»
Он шагнул в коридор и пошёл — не видя ни лиц, ни витражей, ни шепчущихся стражников. Только собственные шаги и гнев в груди. Как подросток, которому слишком много дали — слишком много боли, слишком много страха, слишком много тишины.
Он свернул за угол и едва не столкнулся с ней — Элис. Его бывшая служанка. Та, что когда-то качала его на руках. Та, что не спасла его мать.
— Ты… — выдохнул он.
Элис хотела что-то сказать, но он не дал.
— Ты знала. Знала всё это время. Про Элирию. Про то, что она ждёт ребёнка. — Его голос срывался, в нём плескалось что-то дикое. — И ты молчала. Ты снова молчала. Как тогда. Когда она умирала. Когда вы все закрыли глаза.
— Бэзил…
— Не называй меня так! — рявкнул он. — Ты была мне почти матерью. Единственной. И всё равно… ты выбрала молчать. Всегда. Всегда.
Элис стояла, опустив глаза. В её лице не было слёз — только усталость. Бэзил видел её морщины, седину у висков, руки, дрожащие от старой вины.
— Я… не могла, — прошептала она. — Тогда… я хотела…