— Хотела?! — Он засмеялся. Резко, зло. — Хотела спасти себя. Ты прислуживаешь ей. Ты стоишь у той, кто убила мою мать. И что? Ждёшь, когда убьют и меня?
Молчание. Он дышал тяжело, будто выл.
— Я больше не твой мальчик, Элис. И если ты когда-нибудь решишь встать между мной и правдой — я тебя не пощажу.
Он развернулся и ушёл, оставив её в тени, как когда-то она оставила его.
Мальчик ворвался в свою комнату, захлопнув за собой дверь с таким усилием, что на полке звякнули книги. Сердце билось в горле, дыхание рвалось на части. В груди всё кипело. Как он мог не увидеть этого раньше? Как мог не понять, насколько близка угроза?
Он бросил камзол на кресло, сорвал перчатки. Пальцы дрожали. В голове — обрывки фраз Элирии, дрожащий голос Элис, её потухшие глаза. «Если ты окажешься проклятым, как твоя мать…» — звучало в висках, будто зазубренная нота.
Бэзил сжал кулаки и ударил по стене. Раз. Второй. Снова. Пока не осталась только тупая боль в костяшках и бессилие.
«Я не могу… не могу больше быть просто мальчиком в их пьесе», — думал он. — «Но и от них я не могу отказаться. Тео, Алия, Юстин… Они стали моими — семьёй. Но именно поэтому я должен держаться подальше.»
Он знал, что они уедут. Скоро. Таков был уговор. Их семьи прислали их, чтобы укрепить связи. И вскоре они вернутся в свои герцогства, с пометками в досье и речами о “поддержании отношений с троном”. Но теперь, когда на него смотрят как на угрозу… Они могут стать первыми заложниками.
«Я слишком слаб…» — эта мысль пришла внезапно. Он присел на край кровати, закрыл лицо руками. — «Слишком поздно родился. Слишком рано понял. Слишком быстро сломался.»
Но в этой трещине — снова родился голос. Другой. Упрямый.
«Значит, учись. Учись тому, что они запрещают. Тому, что боятся. Магии.»
Он вспомнил Луи. Его глаза. Его голос, шершавый как корень. Он знал. Он знал всё. И он — единственный, кто может дать ответы. Или хотя бы инструменты.
Бэзил поднялся. Медленно, как будто из-под завала. Его руки дрожали, но в них уже не было страха. Только цель.
Глава XI — Треснувший
Утро принесло не покой, а тревогу.
Служанка — молодая, с лицом без выражения и движениями почти незаметными — казалась ему тенью. Назначенная недавно, она всегда была слишком бесшумной, будто старалась раствориться в воздухе. Но Бэзил чувствовал её. Взгляды в спину. Скрип половиц за минуту до пробуждения. Один раз он застал её, когда та листала его записи, оправдываясь уборкой. Пальцы — тонкие, цепкие. Такие не только тряпку держат.
Сегодня она обронила:
— Вы вчера поздно вернулись, Ваша Светлость… через северный ход?
Слова прозвучали не как вопрос. Как проверка.
И у Бэзила на секунду перехватило дыхание.
Он не говорил об этом никому. Северный ход — старая, забытая тропа, где давно не ступала нога придворного. Не совсем тайная, но достаточно незаметная, чтобы стать ещё одной возможностью для побега. Но она знала.
Внутри кольнуло. Одна часть его — хотела схватить её за горло, вытряхнуть всю правду. Другая — замерла. Наблюдала. Он чувствовал: за её спиной расползается тень Элирии. Жасмин. Тот самый запах. Почти неуловимый.
А где-то глубоко — вспыхнула мысль: «Она боится. Но боится не меня. Не даже саму Императрицу. Она боится — провала.»
И в этом была правда: девчонка с глазами выжженными, кожей, покрытой ссадинами от непривычной жизни, — не убийца. Но инструмент. И кто-то очень старательно её заострял.
Бэзил стоял у окна. Молча. Она тоже не говорила. Просто подошла к постели, встряхнула подушки. Сложила рубашки так, будто знала его привычки. Как будто уже была здесь. Всегда.
— У тебя нет имени? — спросил он, не поворачивая головы.
— Нет, Ваша Светлость.
— Не дано? Или отобрали?
— Это неважно, Ваша Светлость.
Он обернулся. Она уже стояла с подносом у двери — как будто никогда и не заходила.
— Ты была в покоях Элирии?
Она кивнула. Без единого мигания.
— Ты служила ей?
— Я служу.
Он подошёл ближе. Она не отступила. Даже дыхание не сбилось.
— А теперь — мне?
— По её приказу, Ваша Светлость.
— И если прикажет наблюдать?
— Я — глаза. Если прикажет — буду видеть. Если прикажет — забуду.
Бэзил смотрел на неё долго. Лицо — как у фарфоровой куклы. Ни проблеска. Ни намёка. Только исполненность.
Это не была преданность. Это было нечто другое. Дисциплина, доведённая до стерильности. Выдрессированная пустота. Глубже, чем страх. Страшнее, чем фанатизм.
И вдруг он понял: она — не человек. Точнее, была. Но теперь — как зеркало. Отражает. Без собственного лица.
— Ты не боишься?