— Мне не положено бояться.
Он шагнул ближе, и в этот миг под кожей — дрогнуло.
Не сердце.
Магия.
Словно сосуд дал трещину. Как будто всё, что он сдерживал, больше не желало оставаться внутри.
Ладонь обожгло. Зрение размылось. Зеркало в углу дрогнуло, как под ветром. В отражении — короткая вспышка. Не яркая. Но чужая. Движение, которого не было.
Служанка подняла голову. Её взгляд впервые изменился. Не испуг. Фиксация. Как у зверя, учуявшего кровь.
— Ты почувствовала? — спросил он.
Она не ответила. Только склонила голову. Медленно.
— Ты расскажешь ей?
— Если она спросит.
— И она спросит?
— Она всегда знает, когда надо спросить.
Он отвернулся. Рука дрожала. Пальцы — влажные. Жар отступал, но в груди осталась пустота. Как будто магия, вырвавшись, что-то забрала.
Служанка стояла у двери. Неподвижная.
Он чувствовал: она не смотрит. Она ждёт. Словно знает, что всё только начинается. И что трещина, появившаяся сегодня, — не последняя.
— Можешь идти, — бросил он.
Она кивнула. Вышла.
Когда дверь закрылась, он сел на кровать. На ладони остался след. Невидимый. Но ощутимый.
Как если бы пламя не обожгло кожу — а обожгло смысл.
Он остался один.
Комната будто выдохлась, потеряв постороннее присутствие, но легче не стало. Напротив — стены стали ближе, воздух — тяжелее.
Он сжал кулак. Ладонь ещё пульсировала, будто в ней всё ещё шевелилось нечто чужое.
Она расскажет. Конечно, расскажет. Не сразу, не вслух — но Элирия узнает. Узнает всё.
Он выругался — тихо, почти беззвучно. Сам на себя.
Нельзя было показывать. Нельзя было срываться. Это была ошибка. Глупая, детская. Он знал, как здесь устроено: всё, что дрожит — будет замечено. Всё, что блестит — разобрано на куски. А магия, если проявляется в тебе — это не дар.
Это смертный приговор.
Он встал, прошёлся по комнате. Беспорядочно. Поймал взгляд в зеркале — и едва узнал себя. Глаза — чужие. Лицо — будто натянуто на кости. Не усталость. Не болезнь.
Страх.
Он боялся. Словно внутри него жило что-то, что может вырваться в любую секунду. Без спроса. Без предупреждения. Как пульс в висках, не зависящий от воли.
— Я не должен, — выдохнул он. — Я не могу…
Но слова не помогли.
Он знал, как это начиналось у других. Кто-то начинал слышать голоса. Кто-то — видеть чужие сны. У кого-то из-под ног вырастал лед. Или песок. Или кровь.
Он знал истории. Половина были мифами. Вторая — приговорами.
«Если вспыхнешь — тебя уже не потушить», — так говорили про одарённых в старых хрониках.
Он вспоминал руку матери. Как она дрожала. Как пахли её пальцы, когда она лечила ему ожог — и ткань под ними дымилась. Она скрывала магию до конца. Слишком хорошо. Пока не сгорела.
Он сел на край кровати. Ладони в коленях. Голова — тяжёлая.
"Я трескаюсь," — подумал он. — "Я не знаю, когда это началось. Только знаю — я уже не целый."
Он злился на служанку. На Элирию. На отца. На себя. Но больше всего — на то, что ничего из этого нельзя изменить.
Система не ломается. Она глотает. И ты либо часть, либо — обломок.
Он провёл рукой по лицу, и оно показалось ему чужим.
Он не знал, сколько времени просидел в тишине, прежде чем понял: пора что-то сделать. Или кто-то другой сделает за него.
"История повторяется," — подумал Бэзил — "История... История! Твою мать!"
Он прибежал на урок, почти сбивая слуг на поворотах коридоров. Сердце всё ещё билось в горле после разговора с новой служанкой. Мысли были рассыпаны, ладонь пульсировала — след магии не исчез. Он опоздал на несколько минут и вошёл в класс без стука, с видом человека, который сам не до конца понимает, где находится.
Орвин оторвал взгляд от фолианта. На мгновение в его глазах мелькнуло нечто похожее на разочарование — или усталость. Но он не произнёс ни слова. Только поджал губы и слегка кивнул, давая понять, что опоздание замечено. Это молчаливое неодобрение оказалось хуже выговора — точнее, строже. Потому что было личным.
На уроке истории было душно. Старец Орвин, облачённый в старинную мантию, будто забывший про течение времени, монотонно читал, склонившись над затёртым фолиантом. Урок был личным: для одного ученика. Для него. Бэзил знал — преподавать наследнику разрешено только по приказу, и Орвин был назначен не по собственному желанию. Его задача — не просто передать историю, но следить за тем, как именно принц её усваивает.
«…и тогда, в Год Раскола, Империя Эран'Тар погрузилась в пепел. Виной тому стала магия, вышедшая из-под контроля. По хроникам, именно она вызвала Великий Пожар, охвативший семь городов, среди которых столица Ферран исчезла навсегда. Пламя шло не от людей, а от самой земли. От заклинаний, брошенных в отчаянии. В этом хаосе Совет утратил власть, армия раскололась, и народы взбунтовались. Последствием катастрофы стало подписание Декрета Обуздания: с того момента все формы неконтролируемой магии…»