Бэзил сжал зубы до боли. Но на этот раз его не тронули слова Орвина — не они вызвали дрожь под кожей. Это был отголосок того, что случилось утром. Последствие. Магия всё ещё шевелилась внутри, как зверь, которому дали вкус выхода. Пульс бился в ладонях, в висках — и не утихал. Он чувствовал, как что-то внутри него натягивается снова, как тонкая мембрана между тем, кто он есть, и тем, кем не может стать. Он боялся, что этого будет достаточно. Что одного взгляда, одной фразы хватит, чтобы вспышка повторилась. Он чувствовал — напряжение возвращается. Не из-за гнева. Из-за утечки. Из-за трещины, которая не закрылась.
И тогда что-то в Бэзиле сорвалось. Словно невидимая струна натянулась внутри и лопнула с глухим щелчком. В ладони заколыхался воздух — не магия, нет, не совсем. Что-то между гневом и страхом, между тем, кем он был, и тем, кем не хотел становиться. Еле ощутимая дрожь пошла по пальцам, и чернильница, стоявшая на его столе, качнулась, будто на волне. Капля чернил сорвалась, как слеза, и, ударившись о свиток, расплескалась, оставив тёмное пятно — не случайность, а предупреждение. Это было как шепот магии. Как доказательство того, что в нём живёт нечто запретное.
Молчание.
Он втянул воздух. Закрыл глаза. Успокойся. Быстро.
— Простите, — прохрипел он. — Нервы.
— В следующий раз, — сказал Орвин, не глядя, — держите свои нервы под контролем. Это тоже искусство, которому вы обязаны научиться, принц.
После урока он не пошёл обедать. Он ушёл в галерею — пустую, как его мысли. Каменные окна, статуи, уставшие смотреть на века. В руке он сжимал книгу. Не простую. Из раздела «незаписанных» в архиве. Он нашёл её сам, в одном из пыльных отсеков, куда редко заглядывают даже архивариусы. Тео, конечно, пошутил, когда заметил обложку:
— Ну-ну, Бэзил, скоро ты станешь поэтом-еретиком. Смотри, чтоб тебя не спалили за эти стишки.
Бэзил усмехнулся, отводя взгляд:
— Ну, знаешь, стихи — последнее, за что меня стоит сжигать. Есть дела посерьёзнее.
Тео рассмеялся, но Бэзил заметил, как у него чуть дрогнули брови — как будто даже в шутке звучала опасная правда. Но не сейчас. Сейчас это всего лишь слова между друзьями. Не догадки. Не допрос. Он перевернул страницу и сделал вид, что увлечён.
Книга называлась «О забытых песках». Тяжёлая, с кожаным переплётом, покрытым выцветшими рунами, что напоминали письменность Восточного Эскада. Её страницы пахли пылью веков, немного сухими травами — как будто кто-то спрятал в ней и знания, и время. Бумага, судя по водяным меткам, была изготовлена в Кайросе, в одном из храмов Сейна-Мор. Это уже делало книгу редкой. Но главное было внутри: на внутреннем форзаце кто-то оставил символ — полумесяц, перечёркнутый молнией. Знак, по преданиям, принадлежавший изгнанникам из ордена Эран'Тар — тем, кто пережил Падение столицы Феррана и отказался подчиниться Декрету Обуздания.
Это была не просто легенда. Скорее, полузапрещённая хроника, замаскированная под миф. Она рассказывала о древнем Ордене магов, способных не разрушать, а лечить: восстанавливать почву, заживлять раны деревьев и даже «исправлять» время — вытягивая из мгновений суть и возвращая её. Но именно их — мирных, укротителей стихий — обвиняли в Расколе. Так же, как и тех, кто сеял разрушение. Они были двумя сторонами одной монеты: созидание и разрушение, инь и ян магического мира. Два конца одной истины.
Бэзил читал не просто из интереса. Он искал. В каждом абзаце — надежду, в каждой фразе — зеркало. Эта книга могла быть больше, чем просто память. Она могла стать подсказкой. Или ключом. Или предостережением. Он не знал. Но держал её, как тайну, которую нельзя вырвать, не расколов самого читателя.
Он открыл страницу. Там было написано:
«Кто сеет страх, жнёт цепи. Кто жнёт цепи, становится троном. Кто становится троном — забывает, что был человеком.»
Он закрыл глаза.
Он жил в Империи, где магия была приговором. И он, сын трона, носил приговор под кожей.
Глава XII — Сердце Империи
Бэзил долго стоял у окна галереи, пока не понял: смотреть некуда. Всё, что было видно — отражалось. Не мир. Его тень. Книга в руке начала казаться тяжёлой. Не по весу — по содержанию. Как будто знала, что её читают не из любопытства, а из нужды. И эта нужда оборачивалась трещинами в нём. В теле. В уме. «Кто жнёт цепи, становится троном.» А что, если он не хочет быть троном?
В этот момент эхом отозвались шаги в дальнем конце коридора. Шаги сдержанные. Не тревожные — наблюдающие. Кто-то шёл не к нему. За ним.
Он прижал книгу к боку и скользнул ею под мундир, между подкладкой и рубашкой — так, чтобы не выделялась ни формой, ни шуршанием. Складки плотной ткани надёжно скрыли обложку. Край книги упирался в рёбра, твёрдый, негибкий — и это ощущение странно успокаивало: что-то осязаемое, не исчезающее.
Слуга появился первым — один из тех, кого он не знал по имени. Тот поклонился, не поднимая головы:
— Его Величество ждёт вас в Южной обсерватории. Немедленно.
Бэзил почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не страх. Предчувствие. Южная обсерватория.
Башня, куда Император звал только тогда, когда хотел говорить не как отец. А как трон.
Он пошёл за слугой. По дороге ветер гулял по аркам — и казалось, что стены шепчутся между собой. Всё вокруг говорило: что-то меняется. Он ещё не знал, что разговор, который состоится в обсерватории, изменит всё.