Обсерватория встретила его тишиной и холодом. Широкий купол стекла, мрамор под ногами, воздух, как в склепе. Лёгкий запах пыли и старого железа висел в воздухе, как напоминание о времени, которое здесь будто остановилось. Тени от колонн ложились чёткими линиями, разрезая пространство. Всё вокруг дышало чем-то безвременным, стерильным, почти невыносимо правильным. Лёгкое мерцание солнечных бликов на стекле играло призрачной мозаикой по полу, как будто сам свет боялся быть здесь надолго.
Император стоял у окна, спиной к нему. Руки за спиной. Тень от высокого кресла тянулась к центру зала, как стрелка компаса. Он был высок — почти на двадцать сантиметров выше Бэзила. Фигура прямая, крепкая, будто выточенная из стали, с той сухой мощью, которая не исчезает с возрастом. Волосы — чёрные, как ночь, аккуратно зачёсаны назад, ни единой пряди вне порядка. Скулы — резкие, словно вырублены резцом, подбородок — упрямый, как будто выточен для приказов. В чертах — ничего лишнего, ничего мягкого. Только сдержанная, глухая сила. Глаза — светлые, ледяные, как северное озеро под утренним светом. В них — глубина прожитых лет, войны, утрат и решений, от которых дрожат королевства. Глаза, в которых не осталось дрожи, потому что всё, что могло дрогнуть, уже сгорело.
— Я знал, что ты найдёшь её, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос — строгий, ровный, не громкий, но такой, от которого всё в груди сжималось. — Эту книгу нельзя было сжечь. И нельзя было сохранить. Только забыть. Поэтому я велел запечатать её среди отречённых архивов Восточного крыла. И всё равно — ты её нашёл. Значит, она позвала.
Бэзил сжал пальцы на груди. Он не знал, что ответить. Губы дрогнули — то ли от гнева, то ли от страха. Он сделал шаг назад. Думал: лучше бы оставил её там. Лучше бы не взял. Он чувствовал, как эта книга словно впаяна в него, и каждый шаг с ней приближал его к пропасти. Почему он не бросил её там, под плитами, под пылью, где ей и место? Почему не послушал внутренний голос, что шептал: "не неси её к нему"?
Император обернулся. Один поворот головы — и холодный взгляд скользнул по сыну. Он подошёл ближе, медленно, как тень. Без угрозы, но с тяжестью.
— Отдай.
Бэзил замер.
— Это не твоя книга, — сказал Император тихо. — Она пережила троны. Она не принадлежит тебе.
Юноша колебался. Мысли путались. Всё внутри кричало: оставь её, брось, убеги. Но тело не слушалось. Его рука медленно потянулась к пуговицам мундира. С мучительным выдохом он расстегнул ткань и вынул книгу. Пальцы ещё держали её — как бы не отдавая окончательно. Она казалась тяжелее, как будто впитала его страх. Император протянул руку.
И тогда Бэзил поднял глаза.
— Вы уничтожили её. — Голос сорвался. — Ту, кто знала этот язык. Ту, кто умела лечить.
Император взял книгу. Осторожно. Как оружие. И положил её на край подоконника, не отводя взгляда от сына.
— Я приказал сжечь её. Потому что был императором. Потому что не имел права колебаться. Потому что долг требовал ясности.
Он сделал паузу. И тихо добавил:
— Но я был мужем. И это сожгло во мне остаток человека.
Он не смотрел на книгу. Только в окно. На город. На завесу дыма. На утренний пепел над крышами.
— Она говорила на языке, которого не учили. Ещё до того, как ты начал говорить — ты повторял её звуки. Во сне. В одиночестве. Как будто вспоминал, а не учил. Касалась ран — и те исчезали. Пела — и вода текла к голосу. Ты был как она. Слишком. Я видел, как ты растёшь, и слышал, как этот язык выходит из твоих уст — непонятный, чужой. И я боялся. Не за тебя — за то, что ты сделаешь с собой. Я знал, что однажды ты станешь сильнее, чем сможешь удержать. Я любил её. Но именно за это я приказал сжечь. Потому что видел, как тот же дар разрушал миры.
Бэзил вспыхнул.
— Ты и меня сожжёшь?! — выкрикнул он, и слова ударили, как пощёчина. — Когда поймёшь, что я слишком похож на неё? Когда моя магия станет сильнее, чем ты можешь контролировать?!