Из ниоткуда хлынул ветер — как будто купол всосал воздух, и теперь выдыхал. Стекло под потолком задрожало, будто на него надавили изнутри. Где-то в вышине — глухой звон, как скрежет ногтем по металлу. Бэзил почувствовал: магия проснулась. Его магия.
— Ты убил её, потому что она была сильнее тебя! — сорвался голос. — И меня уничтожишь, как только я стану таким же. Когда открою магию. Когда научусь владеть ею. Ты решишь, что мне нет места в твоём порядке. В твоей истории. И заменишь меня на того, кого взрастит Вторая! Ведь ты уже готовишь нового наследника, не так ли?!
Император молчал. На лице — не гнев, а тяжесть. Как будто под его кожей лежала броня, давно слитая с плотью. Потом заговорил:
— Я боюсь, что ты сам себя уничтожишь. Не потому что слаб. Потому что слишком похож. И слишком могуч.
Он вдохнул — и выдох был неровным. На миг угол его губ дрогнул, словно от боли. Рука на мгновение коснулась виска, будто в голове что-то давило изнутри. Он не показывал слабости. Но слабость дышала в нём.
Он подошёл ближе. Рука потянулась к плечу сына. Но замерла в воздухе.
— Я выбрал империю. Потому что не выбрал бы — не выжил бы никто.
Он отвернулся. Каменное лицо. Голос — снова сталь:
— Ты поедешь в Мурэн, — сказал он, пристально глядя на сына. — Там ты научишься выбирать. Быть мечом — или тем, кто держит его. Это не вопрос силы. Это вопрос воли.
Он сделал паузу, и голос стал тише, почти усталым:
— Возможно, ты не солдат. Возможно, ты даже не хочешь быть бойцом. Но ты обязан им стать. Так будет лучше для тебя. Даже если ты этого не понимаешь сейчас.
Бэзил дрожал. Он открыл рот — хотел сказать, но голос предал. Всё его тело снова сжалось в ту самую форму четырнадцатилетнего мальчишки, которым он был в тот день, когда мать исчезла за дымом казённого костра.
— А если я не хочу?
Он снова чувствовал себя мальчишкой. Четырнадцать лет. Страх. Бессилие. Голос сына, не наследника.
Император шагнул ближе. Лицо в полумраке, ледяной свет в глазах:
— Тогда ты станешь тем, кого уничтожат первым. Потому что ты — напоминание. И ключ. За тобой придут. Я защищаю империю. Даже от тебя.
Тишина. Всё стекло, казалось, дрожит.
— Уходи, — сказал он.
Бэзил посмотрел — и впервые увидел трещину. Власть — застывшая, как лёд, но с глухим треском в сердце. Он развернулся. Шаг. Второй. Обернулся.
Император стоял у окна. Один. Рядом — книга, в которой был ключ к проклятию. Его пальцы, не решаясь, коснулись обложки. И задержались на мгновение — как если бы прощались. Или искали тепло, которого там не было. И тут же отпрянули — книга была холодна, как лёд, но под поверхностью, казалось, что-то шевелилось. Он положил руку снова. И замер. Ощущение, будто держит живое сердце, не бьющее, но ждущее.
Бэзил ушёл. И не заметил: когда дверь за ним закрылась, Император вздохнул. Едва слышно. Как человек, а не король.
Он шагал по коридору, не слыша своих шагов. В груди — гул, как будто он унёс не книгу, а разлом. «Лучше бы я оставил её там…» — повторилось в голове, как заклятие. Но было поздно. Всё уже начало рушиться.
Глава XIII — Искры из лавки
Юнец выскользнул через южную террасу, прячась в тени виноградных лоз, и спустился по узкому каменному карнизу, который помнил разве что ветер. Стражи в это время менялись, и несколько секунд тишины — всё, что было нужно. Бэзил сбросил формальный сюртук, перекинул через плечо плащ, и накинул капюшон. С каждым шагом он чувствовал, как напряжение спадает, а мир за пределами дворца становится ярче, живее. Настоящим.
Лавка Луи пряталась в переулке, завёрнутом в запахи палёных трав, пыльного перца и камней, которые никогда не мыли. Дверь была приоткрыта — значит, Луи был в лавке.
Внутри, как и прежде, царил полумрак, настоянный на запахе корицы, чернил и старого воска. Полки ломились от книг, склянок, масок, музыкальных шкатулок и вещей, которые имели бы смысл только после третьей кружки настойки. Вдоль стены змеился шкаф со странными метками и вытесненными изнутри зеркалами. Потолок увивали сухие цветы, некоторые — свёрнутые в замысловатые пучки, другие — будто в процессе умирания. Над всем этим, конечно же, висела птица. Механическая. Или нет.
— Ты чертовски плохо скрываешь следы, — раздался голос из-за стойки. Луи сидел, как обычно, с ногой, закинутой на подлокотник кресла, и чашкой в одной руке. Лёгкий хмель в глазах, лукавство в голосе.
— Я бы сказал, что ты пронёс через половину города ощущение дворцового приговора, — добавил он и чуть склонил голову. — Добро пожаловать.
Бэзил улыбнулся, устав, но искренне. Хотел что-то сказать — и тут дверь с грохотом распахнулась:
— Луи, ты опять не сменил замок на подвале, и если крысы съедят ещё одну партию ко—
Мэди замерла на пороге. В одной руке корзина с травами, в другой — какой-то подозрительный корень. Она уставилась на Бэзила. Тот так же — на неё. Несколько долгих секунд она просто смотрела. В её лице — ни тени улыбки. Только лёгкий, почти незаметный вздох. Как будто в ней что-то закрылось.
— Ну конечно, — тихо сказала Мэди. — Наследник в лавке. Какое... удачное утро.
Она отвернулась и закрыла за собой дверь в лавку.
— Я ведь предупреждал, — пробормотал Луи, чуть помедлив. — У меня аллергия на монархию. Но раз уж звёзды сошлись…
Бэзил остался стоять посреди лавки, будто кто-то выстрелил — и пуля прошла сквозь него, не оставив раны, но сжала сердце холодом. Он открыл рот, но слова не вышли. Лишь тяжёлое молчание, скрипнувшее в горле. Она знала. Но как давно? Все это время? Недели? Месяцы? С самого начала?
Он вспомнил, как они впервые встретились — нет, столкнулись: буквально, с глухим стуком лбами — на рынке, полном крика и пыли. Он мчался, петляя между прилавками, спасаясь от дозорных, а она в этот момент вытаскивала яблоки из корзины старьевщика. Удар — и яблоки разлетелись по дороге, одно из яблок покатился прямо под ноги стражнику. Кто-то заорал: «Воровка!», кто-то схватился за свисток. Она подняла глаза, раскрасневшаяся, с полными ладонями фруктов. Он — в панике, сгорбленный, мокрый от пота. Всё кричало: «Беги». Он схватил её за запястье, даже не соображая зачем, и рванул прочь. Она споткнулась, зацепила ящик, за ней рухнули помидоры — и всё равно не вырвалась. Только рассмеялась. Так, будто они были героями глупого приключения, а не двумя глупыми детьми, спасавшимися от Империи.
И если она с самого начала знала… если догадывалась с того самого дня, почему рассказала ему про Белую Луну? Про родителей? Про пепел и щель в полу? Разве так доверяют сыну человека, по чьему приказу… разве рассказывают такие вещи монстру?
Или она не знала. Просто говорила — как незнакомцу, мальчишке из ниоткуда, в пыльной рубашке и сбитых сапогах. Он тогда солгал, конечно. Сказал, что украл у дозорных — кольцо, кажется, или компас — чтобы выжить. Она молча посмотрела, кивнула… Но, может быть, уже тогда поняла? Его взгляд, осанка, страх — не такой, как у уличных. Страх, что разоблачат не за воровство, а за принадлежность. За рождение.
Бэзил переминался с ноги на ногу, будто пол под ним стал зыбким. Он хотел убедить себя, что Мэди ошибается. Что только что — её слова, её взгляд — это недоразумение. Что она злилась не на него, а на титул. На символ. Что она всё ещё та девочка с яблоком, смеющаяся посреди бегства. Но голос внутри уже шептал: «Если она знала и всё равно дружила… значит, либо она верила в тебя — не в титул, а в человека. Либо использовала тебя. Точно так же, как Белая Луна — её».
— Сядешь? — негромко спросил Луи, ломая молчание. Не приказ, но и не просьба. Бэзил качнулся. Неуверенно, как будто ноги стали не его. Он подошёл к табурету, опустился. Рядом — стол, уставленный вещами, будто из сна алхимика: травы, перья, кости, масляные пятна, чёрные зеркала.
Он краем глаза видел, как Мэди подошла к дальней полке, сделала вид, что ищет что-то среди сушёных мхов. Не обернулась. Но стояла так, словно каждое слово, каждое движение впитывала кожей. И это — пугало больше всего.
— Ну что ж, — сказал Луи. — Раз у нас тут такая великолепная троица, предлагаю приступить, Наследник. Твой дар, твоя магия - необузданная боль в моей заднице. Начнем первый урок магии.
Бэзил поднял взгляд. Луи уже доставал веточку вербы, птичий череп, чернильницу и чашу, что всегда пахнет чем-то неразрешённым. А сзади, у полки, стояла Мэди. Молча, спокойно. И только пальцы на корзине — побелели от напряжения.
— Сконцентрируйся, — сказал Луи. — И постарайся ничего не поджечь. Кроме, разве что, собственных иллюзий.