Мысли гудели, как улей. Среди них, как тень, проскользнуло воспоминание — сад, прохлада каменных дорожек, свет среди листвы… и она. Девочка в белом. Он всё ещё не знал, что это было. Видение? Магическая ошибка? Но ведь Элис тоже видела её. Значит, это было реальным. По крайней мере, не только его иллюзией. Но тогда — что именно он видел? И кто это была?
Он пообещал себе — узнает. Кто она и как вообще попала в тот сад. Это не был сон. Не мог быть. Он должен был найти ответ — прежде чем наступит перемена. Зачем? Он сам не знал. Но что-то не отпускало. Что-то было не так. Не с ней — с ним. С тем, как он увидел её. Как будто этот миг был вырезан из другой жизни, и теперь требовал продолжения.
Эта перемена уже витала в воздухе: холодным шепотом, сменой света, дрожью в каждом дне. Ему скоро уходить. Не прямо сейчас. Но скоро. Куда — неважно. На север, в стены, где клинки важнее слов, где учат молчанию, выносливости, подчинению. Император решил. Значит, решение уже стало частью дороги.
Но прежде... он должен будет найти кавалера для Камиллы. Он об этом совсем забыл. Конечно, вспомнил только теперь — когда голова полна магии, теней, странных книг и лавок, в которых даже воздух кажется заколдованным. А у Камиллы, как напомнил отец, — дебют. В сентябре. Ей исполняется тринадцать. И теперь — кавалер. Протокольный. Уместный. Безупречный. Как будто в этом была его главная задача. Как будто всё остальное — подождёт.
Это казалось почти издёвкой. После зеркала. После зала, где ты встречаешь сам себя и смотришь, не ослепнешь ли. После Луи, который говорит, что ты — брешь в порядке. И вдруг — мальчики в мундирчиках и фразы вроде "подходит по рангу". Он вдруг понял, насколько нелепа эта жизнь. Насколько страшна её нормальность.
Когда он вернулся в свою комнату, она встретила его тем же полумраком и прохладой, что всегда. Но всё казалось другим — тусклее, резче, чужим. Он сбросил плащ на кресло, бросил взгляд на стол. Папки, печати, бумаги. И среди них — список. Листы с аккуратными именами. Потенциальные кавалеры для Камиллы.
Он провёл пальцами по краю страницы. Узнаваемые фамилии, правильные линии родов. Мальчики, которых он едва знал — но которых должны были «представить» его сестре, как варианты. Не как украшения. Как фигуры — политические, выверенные, респектабельные. Каждое имя — решение, стратегический ход в долгой шахматной партии, которую разыгрывал двор.
Он не знал, зачем отец дал ему это поручение. Может — как способ напомнить: ты ещё часть семьи. Или, наоборот, ты уже несёшь ответственность. Ты — не просто мальчик. Ты — продолжение династии. Или напоминание о боли, которую невозможно стереть.
Он опустился в кресло. Глянул в окно. Ветви деревьев качались на ветру, будто тени рук. И всё казалось хрупким. Временным.
А девочка в белом, память о которой никак не ускользала, снова стояла где-то на границе сознания. Без слов. Просто — ждала. Почему он вспомнил о ней именно сегодня?
Может, потому что внизу, в зале, Тео шептал что-то стражнику, прикрываясь иронией. Может, потому что Алия не пришла на обед, хотя всегда приходила. Может, потому что Юстин прислал записку — одну строчку: «Будь осторожен. Теперь — всегда». И всё это складывалось в ощущение, что их круг трещит. Что дальше — либо вместе. Либо пепел.
Он снова посмотрел на список. И в воздухе что-то дрогнуло. Как будто кто-то прошёл по коридору. Или по воспоминанию.
Он встал. Подошёл к окну. И тогда заметил: на парапете осел тонкий слой пепла. Тонкий, почти невидимый. Как сгоревший лепесток. Как след от чего-то, что было — и сгорело.
Он провёл по нему пальцем. Пепел остался на коже.
Глава XV — Партия
Во дворце началась подготовка к дебюту Камиллы, и это походило на нашествие. Слуги бегали с утра до ночи, коридоры были заставлены ящиками с тканями, коробками с лентами, флаконами духов и приглашениями в конвертах цвета сливочной лаванды — редкого, как сама Камилла. Бумага была плотная, чуть шершавой текстуры, с вкраплениями серебряной пыли, которая переливалась, как иней на солнце. Каждое приглашение начиналось с выгравированной вручную монограммы в форме цветка фуксии — её любимого. Текст был отпечатан на тончайшем пергаменте, пропитанном лёгким ароматом белого чая и вербены. Мир суетился — с радостной истерикой, с блеском в глазах, с размахом, достойным коронации. Всё должно было быть «на уровне».
Императрица лично отбирала узор на обивку кресел. Камергеры переругивались из-за рассадки. Министры улыбались сквозь зубы: всё-таки дебют дочери Императора — политический сигнал. Даже если она всего лишь ребёнок.