Бэзил наблюдал за этим, как за спектаклем, в котором ему отвели странную роль — одновременно зрителя, актёра и реквизита. В нём боролось два мира: мир, где его заботит цвет платка для кавалера Камиллы, и другой — где он ощущал под кожей силу, изменившую свою природу. Раньше она была жаром — кипящим, неуправляемым, как раскалённый металл. Теперь же, после того, как Луи коснулся его, магия стала ледяной — холодной, почти колючей, зовущей вглубь, в тень. Один мир — пудра, лепестки, музыка. Второй — магия, зеркало, Луи. Оба были реальны. Оба — несовместимы.
Кавалера он так и не выбрал.
Она заметила его мгновенно. Бэзил стоял чуть в стороне, почти в тени колонны, стараясь быть незаметным — но Элирия обладала особым чутьём на тех, кто хотел укрыться. Как охотник — на дыхание зверя. Она сделала пару медленных шагов, как будто просто проходила мимо, и остановилась рядом, не спрашивая, не предупреждая. Её тень легла на мрамор рядом с его. И в этот момент Бэзил понял — встреча неизбежна.
— Что-то ты не торопишься, — заметила Элирия на утреннем приёме. Голос её был безупречно вежлив, но вежливость в ней всегда была острым ножом. — Или выбор оказался сложнее?
Бэзил не сразу ответил. Сначала он отступил от колонны, к которой прижимался, и медленно подошёл к одному из высоких окон в коридоре. Осень уже вступила в свои права — воздух за стеклом казался прозрачным и хрупким, как лёд перед первым снегом. Ветви деревьев дрожали от ветра, а по дорожкам садов сновали сухие листья, смешанные с последними лепестками. Ровно неделя оставалась до дебюта Камиллы. И сразу после — его отъезд в Академию. Всё было расписано, решено, неизбежно. Холодное стекло отразило его лицо — усталое, сосредоточенное, с тенью чего-то нового, чего он сам ещё не знал. В отражении он увидел и её — прямая спина, руки в перчатках, взгляд, который никогда не моргал первым. Она не говорила "я знаю", но он чувствовал — она подбиралась к истине, как кошка к раненной птице.
— Возможно, — сказал он наконец. Его голос был ровным, но в нём скользнула тень усмешки. — Сложнее, чем вы могли бы подумать.
Он повернулся. Их взгляды столкнулись, и на миг в её зрачках мелькнуло нечто — не раздражение, не досада. Интерес. Она почти наслаждалась этой игрой.
— Камилла заслуживает не просто ритуала. Ей нужен кто-то, кто не станет тенью при свете короны. Кто не будет марионеткой в чужих руках. А таких... немного.
Элирия чуть склонила голову, как будто рассматривала его под другим углом. Взгляд её скользнул по лицу, по шее, будто она измеряла не только слова — вес, намерение, температуру тела, искренность слов.
— Удивительно, как быстро ты научился бросаться громкими словами, — сказала она, и язвительность её голоса не требовала поднятого тона. — Прямо как в театре. Только не забывай, Бэзил: марионетки тоже умеют говорить. Вопрос лишь в том, чьи пальцы на нитях.
Бэзил кивнул, как бы соглашаясь. Но внутри его пронзила резкая, почти жгучая дрожь — не жаркая, как прежде, а ледяная, плотная, будто кто-то прижал к спине металлический обруч. Магия отзывалась на её голос, на её близость — холодом, тревожным и тонким, словно остриё иглы, вот-вот проткнёт кожу. Этот холод был не просто силой — он был предчувствием, предупреждением. Почти живым.
Он сделал шаг назад, почти по инерции, и, не дождавшись её разрешения, развернулся и пошёл прочь. По гладкому полу коридоров его шаги отдавались глухо, как в пустом храме. Он знал, что она не остановит. Не крикнет, не прикажет. Позволит уйти. Как всегда. Потому что в этом и заключалась её игра — дать почувствовать свободу тому, кого уже держишь за горло. Именно так ловят тех, кто думает, что уже вырвался.
Элирия внимательно следила за Бэзилом. Слишком многое в его поведении начинало выбиваться из привычных рамок. Она не поддавалась панике — но настороженность в ней крепла. Её служанка шептала о вспышке в комнате. Но этого было недостаточно. Элирия не верила в совпадения — и потому слежка не прекращалась. Она предпочитала действовать как яд: медленно, точно, незаметно — но верно.
А Бэзил шёл, не оборачиваясь. И чем дальше уходил от неё, тем явственнее ощущал, как мир сдвигается. Ветер за окнами усиливался, щёлкал створками окон, трепал занавеси, как будто пытался сорвать покров с чего-то важного. Воздух становился суше, жестче, насыщенней запахом грядущих перемен.
Внизу, в одном из внутренних садов, репетировали музыканты. Тонкие ноты флейты всплывали вверх, касались каменных арок, разбивались о колонны. Музыка звучала торжественно, но в ней было что-то фальшивое — как будто мелодия старалась убедить сама себя, что всё идёт по плану.
Юнец свернул в боковой коридор, мимо комнат, где работали портные и флористы. Двери были приоткрыты, и оттуда вырывались вспышки цветных тканей, ароматы свежих роз, обрывки голосов. Где-то смеялась Камилла — искренне, звонко. Это был её смех, не отрепетированный. Он остановился.