— Ночью. — Бэзил смотрел прямо. — И сам сверил подписи. Ничего не выдумано.
Тишина затянулась. Затем Император положил руку на папку.
— За одну ночь? — вдруг сказал он, и в голосе, несмотря на сдержанность, прозвучало настоящее удивление. — Такие документы... Ладно за день, за два. Но за ночь?
Он снова взглянул на строки. Его пальцы медленно пролистали последнюю страницу, будто ища подвох. Внутри что-то сдвинулось — лёгкое беспокойство, почти раздражение. Этот мальчик, казалось, успевал быть слишком многим одновременно. Слишком вовремя. Слишком тщательно.
— Когда ты успел выучиться? — почти беззлобно бросил он.
Бэзил не ответил. Он чувствовал, как с каждой фразой Императора в нём нарастает странное напряжение. То он холоден, как камень. То хвалит — как будто по-настоящему гордится. Всё слишком быстро менялось. Всё — с тех пор, как он стал слышать магию иначе. И начал отвечать иначе.
— А вот этот, — продолжил Император, пролистывая к середине, — Альберт Тьен. Тихий, благовоспитанный. Отец — старый союзник. Почему так далеко в списке?
— Потому что он смотрит мимо людей, — коротко сказал Бэзил. — И у него трижды сменялись наставники из-за жалоб на нрав. Слишком мягкий — и слишком скользкий.
Император кивнул, отметил, но глаза его уже задержались на другой фамилии.
— Франц Горт, — произнёс он. — Из рода Гортов. Связи с Севером. Выглядит представительно. Камилле, может, и не понравится... зато все остальные одобрят. Его и возьмём.
— Нет, — резко сказал Бэзил.
Император поднял бровь.
— Он лжёт, — добавил Бэзил тише. — Я не могу объяснить. Но я видел, как он говорит с прислугой. Как смотрит на Камиллу, когда думает, что никто не видит. Он лжёт. Он опасен.
На этот раз Император не сразу ответил. Но затем отодвинул папку.
— Хорошо. Тогда — Остман.
— Вы же сами только что...
— Он лучше, чем ничто. И по крайней мере у нас есть рычаги влияния.
Он поднял руку — короткий, чёткий жест. Дворецкий, стоявший у стены, шагнул вперёд.
— Сообщите Камилле. И отправьте официальное уведомление семье Остман.
Бэзил сжал губы. Пальцы в кулаках дрожали. Всё уже было решено. Как всегда.
— Твоя работа... лучше, чем я ожидал. Но мой выбор остаётся прежним.
— Почему не д’Орваль? — резко спросил Бэзил. — Он из рода, пусть и не первого круга. Он искренен. И Камилла с ним смеётся.
Император медленно перевёл на него взгляд. В голосе не было раздражения — но и тепла не было.
— Потому что Орвали умеют ждать. Они терпеливы. Они знают, когда молчать, и когда говорить. И потому — опасны. Особенно те, кто умеет нравиться. Особенно в такие юные годы.
Он замолчал, но во взгляде вспыхнула тень — то ли воспоминание, то ли подозрение. Затем отвернулся.
— Остман — предсказуем. И потому удобен. Я не выбираю сердце. Я выбираю прочный фундамент. Чтобы здание не треснуло от первых шагов.
Он не ждал ответа. Вся сцена уже была разыграна. А Бэзил стоял, чувствуя, как его решение, его ночь, его братская упрямость — разлетаются, как прах в холодном кабинете власти.
Бэзил уже отправился на занятия, как того требовал распорядок наследника. Его не было при подписании — и, может быть, к лучшему. Император, оставшись в кабинете, в присутствии старшего дворецкого и канцеляриста, просмотрел окончательные записи, поставил подпись и печать. Всё было подготовлено без лишних слов — чётко, сдержанно, как и полагалось.
Дворецкий уже спешил к комнате Камиллы. Он нёс в руках свиток с гербом — официальный документ, извещающий о выборе кавалера. В нём всё было, как и полагалось: дата, подпись Императора, титул Остмана, сопровождающее напутствие.
Камилла встретила вестника с удивлённой настороженностью. В глазах — мгновение непонимания, затем тихий, сдержанный гнев. Она прочла послание вслух один раз. Второй — молча. Лицо её не дрогнуло, но бумага в пальцах предательски зашуршала.
— Ясно, — только и сказала она. И развернулась, чтобы уйти. Только в дверях добавила: — Передайте Его Величеству мою признательность. И мою покорность. Как принято.
На противоположной стороне города, в особняке Остманов, гонец уже вручал копию письма главе дома. Старый барон Остман, сухой, с тяжёлым подбородком и гордой спиной, сдержанно кивнул. Его жена всплеснула руками от удовольствия, а младшие дети столпились у двери, шепча и переглядываясь.
— Вот и пошёл род, — сказал барон. — Теперь нас будут звать ближе.
А в тени, чуть в стороне, стоял Эллард. Его лицо было непроницаемым. Он не улыбался. Он ничего не сказал. Только сжал пальцы за спиной, как будто пробовал, каково это — быть верёвкой в чужой игре.