А с Юстином... с Юстином всё было проще. Они будто существовали на одной частоте — без всплесков, без притворства. Там, где другие были напряжением, он был фоном. Надёжным. Спокойным. И всё же — не тем, о ком думаешь, просыпаясь ночью.
Как будто каждый из них отражал разные грани её — и ни одна не была полной. Она не знала, что чувствует. И как должна себя вести, чтобы не казаться слабой. Или, что ещё страшнее, — настоящей.
Мысли переключились. Разговор с друзьями шёл своим чередом, но внутри Алии что-то сдвинулось — и она снова вспомнила то, что пыталась не думать вслух.
«Юг. Дипломатия». Она сама это озвучила. Сама выбрала, или ей помогли выбрать — разницы почти не осталось. Это было логично. Умно. Даже почётно. Но с каждым днём казалось всё более отстранённым — как будто она не жила в этой роли, а наблюдала за ней изнутри. И чем дольше длился этот разговор с друзьями — тем яснее ощущалась эта трещина.
Она украдкой взглянула на Бэзила. Он откинулся на локти, глядя в небо. Его глаза были усталыми. Не от сна, не от тренировок — от какой-то глубинной, пугающей тишины, которую Алия чувствовала всем телом, но не могла назвать. Он стал другим. И это «другое» вытягивало из него не свет, а тень.
Она хотела сказать что-то — острое, привычное, чтоб сбить ритм. Но не смогла. Потому что знала: всё, что она сейчас скажет, будет либо ложью, либо прощанием.
Тео жевал кусочек пирога и делал вид, что не замечает напряжения. Но он чувствовал его, как чувствуют натянутую тетиву — в пальцах, в шее, в груди. Он знал: в их четвёрке всегда был «тем, кто шутит». Тот, кто гасит паузу. Кто говорит, пока другие молчат. Но сейчас — не хотелось.
Слова об учебе, балах, партнёрстве — все были пылью. Он уже знал, что поедет в Академию Клинка. Отец сказал это не как совет, а как констатацию. «Ты из Арквальдов. У тебя выбор — быть сильным или быть мёртвым».
Но не это жгло изнутри.
Его жгло другое: что они — всё дальше. Что у Бэзила в глазах всё чаще тень, а у Алии — тишина. Что Юстин всё больше замыкается в точных фразах, как будто прогоняет тревогу через арифметику.
А главное — что он сам не знал, как остановить эту расползающуюся трещину.
Иногда он заигрывал с Алией не потому, что влюблён. Просто было весело её дразнить. Она всегда отвечала быстро, с ухмылкой, с таким блеском в глазах, будто это не спор, а турнир. Ему нравилось чувствовать себя смелым, дерзким, важным — хоть на мгновение. Её колкости будто подтверждали, что он существует. Что его замечают. Это была игра, по-детски честная и по-настоящему нужная. Он не думал о чувствах.
Он смотрел на друзей — и вдруг почувствовал, что за их улыбками, словами, даже за иронией — пустота. Или слишком много смысла, который никто не решается выговорить.
Юстин наливал чай.
Его движения были точны, будто он измерял воду до грамма. Так он всегда боролся с тревогой — через порядок. Через заботу. Через логистику.
Он был рад, что Алия выбрала его кавалером — пусть даже это было «по остаточному принципу». Это значило, что она ему доверяет. А доверие для Юстина всегда было дороже признания.
Но вот что мучило: он видел, как все трое — даже Тео, в своей балаганной браваде — носят внутри что-то, что они не озвучивают. Магию? Судьбу? Тьму? Юстин не знал. Но знал другое: он один, кажется, не переставал думать о том, что они унесли с собой из Зала под дворцом. О вещах, которые не просто так оказались в их руках. О знаках. О той странной метке на руке Тео, которую никто больше не упоминал. Но она ведь осталась. Была. Он видел, как Тео иногда касался её, машинально, будто проверяя, на месте ли она. Никто не говорил о ней вслух — и от этого она казалась ещё страшнее.
Юстин ловил себя на мысли: а видел ли кто-нибудь ещё эту метку, кроме них? Родители Тео? Преподаватели? Или это была какая-то их внутренняя, закрытая реальность — доступная только тем, кто тогда стоял в зале под дворцом. И если так… почему остальные не задают вопросы? Почему молчат? Почему ведут себя так, будто этого всего никогда не было?
Слишком много вопросов. И слишком мало тех, кто хочет искать на них ответы.
Он знал: он не лидер. Не мессия. Не разрушитель. Но, может, — наблюдатель. Связующее звено. И потому обязан быть рядом, даже если сам не знает, что с этим делать.
Он поднял взгляд и тихо сказал:
— Мы всё ещё здесь. Вместе. Может, ненадолго. Но это уже — больше, чем большинство людей могут себе позволить.
Алия кивнула. Тео коротко улыбнулся. А Бэзил… просто посмотрел на него. Долго. Словно хотел что-то сказать — но не сейчас.