Правящая чета заняла свои места — два трона на возвышении, украшенные гербами династии, окружённые золотыми шпалерами и светом. Именно отсюда начинался вечер официально. Протокол требовал, чтобы Император и Императрица наблюдали за первым танцем дебютантки, и их появление в зале становилось знаком начала церимонии.
Император поднялся со своего места, и зал вновь замер. Он говорил негромко — но каждый услышал. Голос был глубокий, властный, сплетённый из железа и льда:
— Сегодня Империя приветствует новую представительницу высшего круга. Отныне принцесса Камилла Венера Астария, из династии Хельвесс, признана готовой к участию в официальной светской жизни. Её голос будет услышан, её приглашения — приняты, её имя — отмечено в свитках будущего.
Он сделал паузу. А потом, чуть повернувшись к Элирии, добавил:
— Мы открываем этот бал не только в честь принцессы, но и в честь всех молодых наследников, что вступают на путь служения Империи. Да будет их путь мудрым, а шаги — уверенными.
Элирия склонила голову, принимая сказанное. Её голос прозвучал мягче, но не менее чётко:
— Да будет этот бал началом их света. И пусть каждый из них помнит, что честь — это не только венец, но и груз, который нельзя ронять.
И в этот момент зал словно выдохнул — и задышал вновь.
Первые танцы начались почти сразу — с плавного движения музыки, переливавшейся по залу, как золотой шёлк. Реверансы следовали один за другим, пары выходили на паркет, скользя в ритме вальса, который будто жил в самом воздухе. Камилла и Эллард открывали бал — сдержанно, изящно, точно, как механизм, отточенный до последней детали.
Её шаги были мягкими и выверенными, словно с детства отмерены по линейке. В каждом повороте чувствовалась работа: спина прямая, взгляд чуть опущен, улыбка — не девичья, а почти государственная. Его движения — холодные, уверенные, лишённые импровизации. Эллард, казалось, не танцевал — он исполнял назначенную ему роль. За эту неделю ежедневных репетиций под бдительным взором Элирии они стали не парой, а единым формальным символом.
Сцена была красивой, даже завораживающей. Но именно в этой безупречности скрывалось что-то тревожное: слишком гладко, слишком отрепетировано. Как будто балет марионеток, каждая из которых знала своё место, но забыла, что значит танцевать по-настоящему.
Затем двери у дальнего входа скользнули в стороны, и в зал вошла Алия.
Немного опоздав, она двигалась без спешки, сдержанно, но с тем внутренним достоинством, которое невозможно было сыграть. На ней было платье из переливчатого серебристо-розового шёлка, украшенное мерцанием тончайших нитей, словно на ткани рассыпались капли россы. Волосы, уложенные в высокий плетёный венец, держались идеально — как будто никакой спешки и не было. Она появилась с опозданием и это вызвало лёгкую рябь в окружающем обществе: шёпоты, взгляды, напряжённые улыбки. Но Алия не смутилась. Она лишь кивнула тем, кто оказался на пути, и, найдя глазами Юстина, двинулась к нему сквозь зал — будто он был единственным, кого она хотела видеть.
Юноша поклонился чуть глубже, чем требовал этикет, и без слов подал ей руку. Пары расступились. Музыка изменилась. Их вальс начался без объявления, как вторая волна — лёгкая, наполненная смыслом. Они двигались в идеальном согласии, будто музыка была создана для них двоих.
Некоторые наблюдали с восхищением. Некоторые — с беспокойством.
Бэзил, стоявший в стороне, только коротко кивнул: наконец-то. Но даже не успел насладиться этим зрелищем: к нему начали подходить аристократы. Один за другим — с улыбками, с поклонами, с «случайными» вопросами. Матери подводили дочерей, девушки отвешивали реверансы, юные дворяне представлялись, надеясь на несколько слов и благосклонный взгляд. Всё выглядело вежливо — и абсолютно фальшиво.
Внутри Бэзила росло раздражение. Он не хотел быть частью этой ярмарки. Его отталкивало всё: и фальшь в голосах, и выученные фразы, и то, с какой лёгкостью эти люди принимали то, что Эллард стал кавалером его сестры. Его отец выбрал самого предсказуемого из возможных — и этим перечеркнул всё, ради чего Бэзил старался. А теперь — эти улыбки, эти взгляды, эта игра, в которой он был не человеком, а титулом.
Он чувствовал, как под кожей пульсирует магия — всё так же холодная, будто ток под поверхностью, но теперь она словно отзывалась на каждую его эмоцию. Напряжение сжимало грудь, и казалось, что с каждым вдохом он всё ближе к тому, чтобы сорваться. Улыбки вокруг были невыносимо пустыми, лица — как маски, и весь этот блеск вызывал почти физическое отторжение. Ему хотелось уйти. Или исчезнуть. Или — разорвать эту вуаль приличий хотя бы одним словом, одним неверным движением. Что-то в нём дрожало. Что-то — пульсировало, зовя наружу.