— Но вместо побережья ты получил балконы. И войну, что вот-вот начнется. И сестру, что больше не девочка.
— И друга, — сказал Бэзил, — Который сыплет сарказмом, как солью, но всё равно всегда приходит, когда надо.
Тео кивнул. Протянул руку и коротко сжал плечо Бэзила.
— Она смотрит на тебя так, будто ты для неё — последний шанс. Не вздумай разбить ей сердце, дурень. Я уважаю твои чувства, правда, но если завтра всё рухнет, и мне придётся выбирать между той, с кем мы делили детство, и твоей загадочной проклядой — я без колебаний встану рядом с той, кто умеет ждать молча. Так что подумай, Бэзил. Пока есть на это ночь.
Он замолчал, но через миг добавил, уже тише, чуть сжав губы:
— И не думай, что это значит, будто я когда-либо предам тебя. Я готов перевернуть с тобой Империю вверх дном, разнести Советы и троны, если потребуется. Но если твоя ведьма встанет между нами, между этой дружбой, что и так трещит по швам... поверь, Бэзил. Мне будет легче избавиться от неё, чем потерять тебя, как бы сильно я ни уважал твой выбор.
Бэзил ничего не ответил. Но внутри — зашевелилось что-то острое. Он не был готов к этой уязвимости. Не сейчас. Не здесь.
Он понимал чувства Тео, его верность, его боль и то бессильное отчаяние, которое тот прятал под шутками. И всё же в груди у самого Бэзила пульсировало нечто другое. Что-то беспокойное, слишком живое, чтобы назвать это просто увлечением. Мэди. Её имя звучало внутри него, как искра в тишине. Он пытался отогнать эти мысли, но они возвращались — навязчиво, сладко-горько. С её непокорным взглядом, с прямотой, которой не хватало этому залу, с голосом, который разбивал выученные фразы на осколки. Он злился — на себя, на неё, на всё, что делало его уязвимым. Как будто именно эта девочка с рыжими волосами стала его слабым местом в игре, где не должно было быть ни слабостей, ни искренности. А стало быть — опасностью.
— Твои слова расценивать как угрозу? — в голосе Бэзила зазвенела сталь, неожиданная даже для него самого. Внутри всё закрутилось: страх, боль, гнев. Сердце билось быстро, почти яростно. — Или это ты так изящно заявляешь, что моя жизнь теперь под надзором друзей? Что вы — мой щит, но при случае станете стеной?
Бэзил шагнул вперёд, глаза сузились.
— Я понимаю риск. Я понимаю цену. Но не смей говорить со мной, как с ребёнком, который не знает, куда идёт. Я выбрал. И да, может быть, глупо. Может, опасно. Но, чёрт побери, Тео, это мой выбор. И если ты действительно мой друг — ты либо идёшь рядом, либо не ставишь мне нож на горло под видом заботы.
Тео застыл. В глазах — пламя, готовое сорваться.
— Твой выбор? — его голос дрогнул, сорвался. — Твоё право? А мне, значит, заткнуться и аплодировать, когда ты, как идиот, идёшь туда, где тебя разорвут на части? Потому что ты — наследник, и тебе всё можно? Чувства — это что, новая игрушка для величества?
Он шагнул ближе. Слишком близко. Почти касаясь лба Бэзила.
— Я не твой страж! Не нянька, не хоровой мальчик, который поёт под твоё настроение. Я друг, чёрт возьми! И потому имею право злиться. И говорить, когда ты рвёшь мосты.
Голос его срывался на хрип, и он уже не пытался остановиться.
— Я был с тобой с самого начала. Когда у тебя дрожали руки и ты сам не знал, что это магия. Когда ты не мог говорить с отцом. Когда Алия не отвечала тебе месяцами на письма. Когда ты боялся самого себя, Бэзил! А теперь ты выбираешь молчать. Прятаться. Влюбляться в рыжую бурю и смотреть на нас, как на тень прошлого. И ты ещё имеешь наглость говорить, что понимаешь цену?!
Он ударил кулаком по перилам. Громко. Резко. Краем ладони. По-настоящему.
— Да ты не понимаешь ни хрена, Бэз!
Бэзил отшатнулся. Впервые за долгое время — не от страха, а от жара эмоций, которые не ожидал от Тео. Этот огонь был настоящим. Живым. Таким, каким обычно бывает только боль.
— Тео…
— Знаешь, почему я злюсь? — голос Тео сорвался в шёпот, но в нём горел тот же огонь. — Потому что ты — мой. Друг. Брат. Мой, чёрт возьми, центр мира. А теперь — ты ускользаешь. Каждый день. Словно это всё — временно. Словно ты собираешься исчезнуть, не попрощавшись. Ты боишься, что Мэди уйдёт? А я боюсь, что ты уже ушёл.
Он замолчал. Только дыхание — рваное, тяжёлое. Ветер трепал его волосы. Глаза блестели — от слёз или от ярости, никто бы не сказал точно.
И в этой тишине Бэзил вдруг понял: он тоже виноват. В том, что был глух. В том, что не сказал вовремя. В том, что принял молчание Тео за равнодушие, а не за боль.