— Заткнись! — хотел выкрикнуть Бэзил, но воздух в лёгких застыл и начал прожигать изнутри.
Пол провалился.
Внизу — девчонка, только в несколько раз больше той, что он видел секунду назад. Он падал прямо в её пустые глаза. Всё искривилось: по стенкам — как ему показалось — появились острые штыри, и чем глубже он падал, тем уже становился проход. Штыри же не думали уменьшаться. Не успел юноша опомниться, как они начали царапать кожу; он падал всё быстрее, и острия становились всё ближе. Раны, кровь, боль — со всех сторон.
Это была его кровь. Штыри так сильно резали тело, что Бэзилу на миг показалось, будто он попал в мясорубку — и различий между ней и этим тоннелем становилось всё меньше. Адская боль пронзила каждую жилу. Капли пота падали на свежие раны, кровь текла ручьями, в глазах темнело. Казалось, что эта пытка будет вечной, но вдруг раздался незнакомый, глухой, раздражённый голос:
— Эй, парень!
Резкий толчок вырвал его из сна. Бэзил вскочил, сжимая простыню, едва не сбив локтем лампу на тумбе. Сердце колотилось, горло саднило.
— Ты кричал, — сказал сосед — высокий, тёмноволосый кадет с фонарём в руке. — Я уж думал, сбежится весь корпус.
— Мне… приснилось, — хрипло ответил Бэзил.
Старшекурсник посмотрел внимательно, без насмешки, но с лёгкой раздражённостью, оправданной пробуждением среди ночи от криков первокурсника.
— Здесь у многих снится. Север не отпускает даже во сне. Привыкай.
Он вернулся в постель, дыхание вскоре стало ровным. А Бэзил ещё долго сидел на краю кровати, пытаясь поверить, что всё кончилось. Но ощущение тепла собственной крови и её запах не выходили из мыслей, не давая закрыть глаза.
Утро началось со звона колокола.
Свет осеннего рассвета лился в окна мягким золотом. Воздух был свежим, чуть прохладным, пахнущим сухими листьями. Деревья во дворе уже сбрасывали листву: под ногами лежали жёлтые и бурые пятна, и лишь редкий ветер поднимал их в воздух.
Курсанты спешили к плацу. Серо-синие куртки сидели ещё непривычно на плечах первокурсников. Для кого-то форма стала новой гордостью, для кого-то — напоминанием, что здесь все равны.
На плацу уже выстраивались шеренги. На земле белой краской были начертаны номера взводов. Бэзил занял своё место, чувствуя, как тревога стягивает грудь тугим узлом. Ему казалось, что кошмар ещё не отпустил — что стоит моргнуть, и девочка снова будет стоять рядом.
Он поднял глаза — и встретился взглядом с Тео.
Рыжий, с дерзкой ухмылкой, как всегда. После бала они не виделись несколько дней, и сейчас встреча казалась почти нереальной. Но Тео стоял здесь, в форме, среди остальных, и смотрел так, будто ничего не изменилось. Форма сидела на нём особенно хорошо, словно он был рождён для этого. Хотя, возможно, так и было.
Он всё такой же, — подумал Бэзил. И на миг стало легче.
Шум стих, когда на ступени перед входом вышел мужчина — высокий, сдержанный, с сединой в волосах. Его голос был твёрд и ясен, разнёсся по двору так, что каждое слово будто отскакивало от каменных стен.
— Кадеты Академии Клинка, — произнёс он. — Сегодня начинается новый учебный год. Для одних это первый день, для других — продолжение пути. Но для всех вас — испытание.
Он сделал паузу.
— Здесь вы учитесь не только владеть клинком. Здесь вы учитесь владеть собой. Это — основа.
Взгляд его скользнул по рядам.
— Правила просты. Первое: дисциплина. Каждый час, каждое слово имеет цену. Второе: равенство. Ваш титул, род, богатство или бедность остаются за этими воротами. Здесь судят по знаниям и стойкости. Третье: честь. Всё, что вы делаете, отражает не только вас, но и Империю.
Кто-то кивнул серьёзно, кто-то — с усмешкой.
Равенство… Слово звучало красиво, но невывести из крови то, что веками делило империи, государства, семьи.
— Академия не требует забыть, кто вы, — продолжил наставник. — Но она учит смотреть выше различий. Только так острие становится клинком.
Он поднял руку, и его слова прозвучали, как печать:
— Добро пожаловать в Академию Клинка. Пусть этот год станет началом вашего пути.
Колокол прозвенел снова, отчётливо и звонко, словно закрепляя начало новой главы.
Ряды начали расходиться по взводам. Бэзил чувствовал, как сердце бьётся быстрее, чем обычно. Волнение? Да. Но и что-то другое — странное предчувствие.