Он ещё раз поймал взгляд Тео. Тот улыбался слишком дерзко для этого места. И в этой улыбке было всё: встреча после разлуки, вызов, и обещание, что впереди у них будет куда больше, чем просто учёба.
Первым занятием оказалась история Академии.
Высокая аудитория с узкими окнами пахла пергаментом и сухой известкой. На стенах висели карты и старые гравюры: первые герцоги Инваля, основания бастионов на севере, портреты людей, которые когда-то держали границу и строили эту школу.
На кафедре стоял мужчина в возрасте — высокий, щуплый, глядя на него, так и хотелось сказать сухой. Волосы собраны в тугой узел, мантия сидела идеально. Голос — хрипловатый, но моментами звонкий, такой, что заставлял слушать, даже если не хотел.
Он не тратил время на приветствия:
— Академия Клинка не создана для комфорта. — Его голос резал тишину, как лезвие по стеклу. — Здесь учат не тому, как выжить, а как быть нужным. История нашей Академии — это история тех, кто вставал на край, когда Империя шаталась. Здесь куют не героев, а тех, на ком держится тишина после битвы.
Он медленно обвёл взглядом ряды первокурсников.
— Вы будете изучать не даты и имена. Вы будете изучать цену. Цену власти, цену ошибок, цену крови. Те, кто поймёт — станут клинком в руках власти. Те, кто не поймёт — останутся в грязи под ее сапогами.
В аудитории стояла гробовая тишина. Только скрип пера по пергаменту где-то в углу.
Бэзил сидел среди прочих, стараясь выглядеть как все. Но чувствовал на себе взгляды — короткие, настороженные, слишком внимательные. Те, кто вырос в семьях с гербами, знали его. Они не произносили имени, но по взглядам было ясно: им не нужно было представления.
Почти физически ощущалось, как они оценивают его — не как сокурсника, а как наследника, чей титул слишком тяжёл даже в стенах, где все «равны».
Он слушал наставника, но мысли уводило в сторону.
Быть нужным. Слово, которое во дворце звучало приказом, а здесь — испытанием.
Перед ним сидели десятки мальчишек — кто с гордостью, кто с неуверенностью, кто с каменными лицами.
Многие впервые покинули дома, и теперь старались выглядеть взрослее, чем были. Кто-то грыз перо, кто-то украдкой потирал палец, с которого недавно сняли фамильный перстень.
Бэзил скользнул взглядом по рядам: лица, формы, одинаковые знаки на груди — и всё же в каждом угадывалось своё прошлое. Сын торговца, баронский отпрыск, младший сын из дворянской семьи, и ещё кто-то, чей взгляд был слишком внимателен, чтобы быть случайным.
Академия хотела их выровнять.
Но даже в тишине слышалось расслоение — в том, как одни сидят прямо, а другие чуть сутулятся, как одни привыкли слушать, а другие — запоминать.
«Равенство…» — усмехнулся про себя Бэзил. — «Для них это слово звучит красиво. Но равенство в Империи существует лишь до первой крови.»
Он откинулся чуть назад, чувствуя, как внутри встаёт привычная холодная отстранённость. Сколько бы он ни пытался притворяться обычным кадетом, он знал — он не обычный. И те, кто смотрел на него, знали это тоже. Корона слишком давила даже тогда, когда её не было на голове.
— Не пытайтесь запомнить всё, — наставник прервал тишину. — Пытайтесь понять, чтобы всё это не повторилось.
«Не повторилось?» — мысленно усмехнулся Бэзил. — «Оно и не прекращалось, чтобы повторяться.»
Мысли закрутились в голове, тяжелые, вязкие. Вспомнилась Мэди. Её рыжие волосы, тёплый голос, упрямый взгляд. Они и раньше виделись редко, но теперь... Теперь, похоже, вообще не пересекутся. И всё же одно её имя вызывало в груди глухую боль — ту, что не вытеснить рассудком.
Он ощутил тяжесть, как будто сама мысль о том, что она где-то там, далеко, вызывает не просто тоску — утрату, словно кусок жизни остался с ней. Но разум, холодный и точный, быстро вернул его к реальности.
Сейчас он должен был думать о других. Алия. Юстин. Тео... Хорошо, что хотя бы Тео оказался здесь, в той же Академии.
Бэзил бросил взгляд в сторону — его друг сидел чуть поодаль, полулежа, с видом человека, которому неведомо понятие дисциплины. Профессор говорил, но Тео даже не делал вид, что слушает. На его лице была та самая насмешливая лёгкость, за которой пряталась сталь.
Бэзила это невольно рассмешило. Он вспомнил их последнюю встречу — ту ночь бала, разговор, где сказал слишком много, а Тео понял слишком быстро. Воспоминание вызвало мерзкое чувство — смесь стыда и раздражения. Он ненавидел показывать слабость. Особенно перед ними. Особенно перед Тео.