Алия и Юстин… Они бы не осудили, он знал. Но именно это делало всё только хуже.
И тут, как вспышка в темноте, перед глазами возник образ Луи.
Бэзил сжал кулаки под столом.
Тот мерзавец всегда знал больше, чем говорил. Прятал свои мотивы за улыбками и словами о долге.
Что он задумал теперь?
В висках зазвенело. Надо было отогнать эти мысли, но они впивались, как стекло в кожу.
Он сжал пальцы, чувствуя, как под кожей слегка дрогнула сила — тёплая, как дыхание, и опасная, как огонь. Его магия. Она всегда откликалась на чувства — особенно на те, что он старался скрыть. Раньше вспышки были яростными, разрушительными. Теперь — будто смиреннее. Как зверь в клетке, который привык к решётке, но не забыл, что она есть.
Иногда ему даже казалось, что он начинает её понимать. А может — просто учится обманывать самого себя.
Бэзил глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе контроль. Вокруг всё звучало глуше — шорох перьев, хрип голоса наставника, даже дыхание других курсантов. Всё сливалось в ровный, холодный шум.
Империя учит не чувствовать. Академия — не думать. А он не умел ни того, ни другого.
И в этот момент наставник заговорил о другом.
— …Декрет Обуздания. Год Раскола. То, что изменило ход истории.
Гул прошёл по аудитории. Даже Тео перестал вертеть перо.
— Великий Пожар. Стихия, которую породил человек. Семь городов стерты с лица земли. Имена проклятых — забыты, — продолжал профессор. — Их пепел смешан с землёй. Но память о них мы должны хранить.
Гул усилился. «Хранить память о проклятых? Вздор…» — кто-то подумал вслух. подобная реакция была естественна: в Империи проклятых не считали за людей.
Профессор повернулся к доске и, скрипя мелом, вывел слова, одно за другим, будто приговор:
Огнь. Кровь. Молчание. Пепел.
Мел треснул, звук его щелчка разрезал воздух, как удар плети.
На несколько секунд в аудитории повисла странная тишина — не просто внимание, а настороженность, будто все почувствовали, что эти слова не должны были быть произнесены вслух.
— Принц Пепла проснётся и поймёт… — голос наставника опал, стал низким, глухим, почти неразборчивым. — …что всё уже началось.
Бэзил почувствовал, как в груди что-то сжалось, будто холодная рука сдавила сердце изнутри. Эти слова.
Он их слышал. Не мог вспомнить где, не мог вспомнить когда, но они жили где-то глубоко, как заноза под кожей. Знакомый шёпот, будто вытащенный из сна или старого страха.
Всё вокруг будто замедлилось — дыхание, свет, движения. Он видел, как мел в руке профессора оставляет на доске белые следы, как осыпается пыль, ложась на его мантию, как падает солнечный луч на стол, — и в этом простом движении было что-то неправильное. Как будто эти слова принадлежали не ему. Не человеку. А чему-то большему.
Перед глазами мелькнул чужой образ — не воспоминание, а внезапная вспышка: зал, чересчур белый, искажённый, будто увиденный сквозь дым; тени, тянущиеся вдоль стен; чей-то силуэт, шепчущий то же самое."Огнь. Кровь. Молчание. Пепел." . Мальчик вздрогнул.
Почему именно сейчас? Почему эти слова, сказанные просто на лекции, пробудили в нём то, что он считал давно забытым? А ведь Луи говорил что-то похожее? Про принца пепла...
В голове выспыхнули слова: " Принц Пепла. Так о тебе уже начали говорить в кругах Лунных...". Так его называл и посланник пепла, который отдал ему медальон... И так над нип потешался Тео...
Бэзил сжал пальцы. Они побелели, ногти впились в ладонь. Не время. Не место. Не сейчас.
Но профессор, словно чувствуя, что слова нашли в ком-то отклик, поднял голову и посмотрел, прямо.
Не просто взглядом — прицельно, осознанно. Так не смотрят на ученика, так смотрят на того, кто понимает. И в этом взгляде было что-то — знание. Опасное, старое, неуместное в стенах Академии.
— История учит нас, — продолжил он ровно, будто ничего не произошло, — что не всякий огонь гаснет, когда кажется, что вокруг лишь холод. Некоторые пепелища дышат под поверхностью, и никто не знает, когда они заговорят вновь.
Шорох прошёл по аудитории — ни то кто-то зашептался, ни то просто послышалось.
Бэзил почти не слышал слов, только чувствовал, как под лопатками будто скребётся беспокойство.
Он не мог объяснить, но всё в этом человеке казалось неправильным — ни взгляд, ни голос, а само присутствие, что-то зыбкое, будто профессор не просто рассказывал о прошлом, а был его частью, жил в нём, носил его в себе, как тайну, как метку.
Колокол ударил резко, и звук этот сорвал напряжение, как лезвием. Бэзил моргнул, осознав, что не дышал. Профессор уже собирал бумаги, будто ничего странного не произошло.
— На этом лекция окончена, — произнёс он спокойно, почти устало. — Не забудьте взять материалы в библиотеке, она находится третьем корпусе. Все списки необходимой литературы и расписание — в холле.