все, кто ожидал от своих произведений солидной прибыли и достаточного дозволенного времени на создание текста. В общем, он хотел жить богато и легко, как хотел и раньше, так же как и все другие. И вправду ведь, кто от этого откажется? Бесспорно, жить с мешками денег и в дальнейшем бездельно просиживаться без дела - явно лёгкая жизнь, к которому все и стремятся. Поэтому, давайте позволим голове Генри быть заполненной мечтаниями. Возможно он всё-таки уникален? Возможно он особенный, избранный? Вероятно у него есть талант, которого нет ни у кого другого, и он вправе стать следующим Джеком Лондоном? Так или иначе, возвращаясь обратно в реальность, Генри поймал себя на том, что тщательно рассматривал секундную стрелку настенных часов на левой стене, после того, как дым от сигары начал понемногу рассеиваться. 11, 12, 13 секунд. 14, 15, 16, 17, а время проходит так долго, что хочется мигом оказаться в постели, но не в своей, а в чьём-нибудь другом. Дело в том, что дома у Генри не работает отопление, а через щели окон на постоянной основе входит холодный ветер. Поэтому даже в спальне всегда было очень холодно, и Ософу всегда приходилось лежать в покрове нескольких одеялов. В это время редактор оказался у последней страницы, и, внезапно, его разбегавшиеся по строчкам глаза остановились. Он уже смотрел не на бумагу, а на то, что находилось сквозь него на стол или же ещё дальше на пол. Будто чудище, каких никто не видал, ухмылялся ему в лицо с разъярёнными глазами и не останавливающимися ноздрями. Но мистер Джой не чувствовал страх, а скорее непонимание. Он вновь поднял голову, но медленее чем обычно, с зажмуренными бровями и приоткрытым ртом. — Почему МанМан так поступил? За этим вопросом следовала достаточно странная тишина, ведь Генри обдумывал вопрос редактора, не понимая о каком моменте тот спрашивал. После он вспомнил, что тот на последней странице, тогда он и ответил: — У него не оставалось другого выхода. — По вашему убийство это выход? - отбросил от себя бумажку, и подвинулся ближе к Генри. — В тот момент это был единственный выход. - всё холоднее и холоднее отвечал Ософ. Джой взял сигару с пепельницы и продолжил курить. Он закинул голову назад, его шея хрустнула, и тот зажмурил глаза от той же усталости, что и мучала Генри. Дальше следовал зевок, и мистер Джой, посмотрев в сторону рукописи, затушил сигару и обратился к Генри: — Неправда ли странно то, что в кабинете нет окон? Не думаете? — Какое это сейчас имеет дело к моему роману? Не поймите меня неправильно, мистер Джой, но я бы хотел как можно скорее уединиться с собой в своём доме, поэтому не нужно задавать такие ненужные вопросы не имеющие ничего общего с делом. Мне интересно лишь то, что вы хотели бы изменить в моём тексте. — Знаете... - тот протянул руку к стакану виски, - я бы изменил последние 11 страниц уж точно. — Что же вам не понравилось в финале моей повести? - с удивлением спросил Генри. — Да всё, на самом-то деле. - он закинул голову назад, глотая остатки горького с виду виски. - Нет причины показывать столь ужасающую жестокость и агрессию. Попросту нет причины. Никто никому ничего не сделал. Остаётся лишь психически нездоровый герой, с странным именем, который насилует, а после даже, к концу, осмеливается до убийства. Никто не одобрит такой глупости. Такой сюжет, не считая всех орфографический ошибок не... — Ах значит так да? Хорошо, просвятите меня ещё, расскажите мне смысл моего же романа! Давайте, я жду! — Суть проблемы заключается в неправильно построенном сюжете. Нет смысла злиться на меня, мистер Хьюгай, любой другой редактор сказал бы вам тоже самое. Вам всего-лишь то нужно изменить текст. — Но всё идеально, практически в совершенстве, стоит на своих местах. Если мы всё поменяем то... всё поменяется, этого будет не вернуть другими способами. Именно такое построение текста и может вызвать те чувства, которые вы, мистер Джой, прочувствовали в первую минуты после прочтения этого романа. В этом и заключается совершенство, поэтому этот роман и уникален! Я не позволю менять в нём ничего! — Чувства? - спросил он пытаясь показать себя с дружеской стороны, ведь в ином случае, после разговоров был бы шанс на то, что б они обменялись кулаками, чего Джой не хотел. - Чувства не главное, Генри. Могу я называть вас так? Хорошо, Генри. Текст должен иметь в себе смысл, ну просто обязан! В ином случае у вас не получится построить себе успешную карьеру. Это только у популярных писателей есть право на такие эксперименты, ведь они уже узнаваемы. Генри, не поймите меня неправильно... Генри? Генри перестал слушать. Он встал со скамьи и направился к выходу. После остановился и повернувшись к Джою сказал: — Это всё чушь! Ересь! Блажь! И какой тогда смысл делать так же как и все? Какой смысл не отличаться и быть схожим с другими? Мы люди, хоть и не полностью уникальны, но в свою очередь имеем право выбирать то каким быть и то, как жить. Если я напишу роман как сотни и даже тысячи других, то успеха не будет и в помине! Ведь тогда, эти сотни и тысячи одинаковых писателей написали бы сотни и тысячи одинаковых произведений. И кого тогда будут читать больше? Одному Богу известно. И хоть он не высказался полностью, не вызжал из себя всё до последней капли, но это было достаточно, чтобы оставить мистера Джоя в недоумении. И вот Генри идёт по коридору, вдыхая в лёгкие кислород, а не грязный, надсадный и отвратительный воздух, впервые не чувствуя сонное головокружение, проходит мимо той фигуристой девушки, несмотря и не прощаясь с ней, хотя та и провозгласила своим широким роботическим горлом: "До свидания". Он касается двери, пытается её открыть, та сопротивляется, но вскоре поддавшись, раскрывается и отпускает Генри в холодную ночную жизнь. Эту ночь, Ософ Генри помнил очень хорошо, будто это произошло несколько месяцев назад. В реальности же, прошло более 15 лет. Он ещё не раз пытался опубликовать свою повесть в разных изданиях, но как на зло: никто не соглашался. Для них повесть была слишком жестока, якобы без выраженной причины, а то, что жизнь бывала такой же жестокой и несправедливой, их не волновало, они желали чего-то большего. Генри всего-то навсего перевёл реальность в бумагу, через шариковую ручку, а изданиям, реальность не нужна была; им нужно было что-то нереальное, что-то, чего в обычном, бытовом мире произойти не могло было быть возможным: какую нибудь сказку о золотом яичке, или сказку об избужке на курьих ножках и бабе-яге, летающей на своём чугунном котле. Его же персонаж, по имени МанМан, это персонаж, проявляющийся как в мыслях человека, так и в его душе. МанМан не конкретная личность, а обобщённый образ, присутствующий у всех нас, но по разному. От этой разности и зависит то, останутся ли в наших головах "нежеланные" мысли или же обратяться они в реальность. А следовательно, от этого мы, то есть общество, и можем определить состояние человека общим словом "псих" или же "шизик", как принято говорить в простонароде про, так скажем, необычных людей, не умеющих скрывать всё так же хорошо, как и "нормальные" люди. Хоть мысли и одни, в отличии от интенсивности идей, но одни лицемерно это подавляют и считаются образным показателем законопослушного гражданина, и честной, успешной личности, другие же, не осознавая того, как всё устроенно, поддаются идеям МанМана, которые, повторюсь, есть у всех, но вопреки этому начинают считаться психологически неуравновешенными или же психологически неустойчивыми, что, собственно, одно и тоже. МанМан вжился в вены, капилляры, артерии, в кости, в плоть и в мозг Генри; он полностью состоял из "ненужных" мыслей, от которых ему же было хуже. Это, так называемая, болезнь, от которой он так и не смог избавиться. И вот, стоя перед кухонным столом, многие годы спустя, его ощущения стали намного чувствительнее от прежних мыслей, что нельзя было сказать про его эмоции. Перебирая каждую песчинку и каждую частичку своих рассуждений, он пытался остановить работу своего механического мозга на одной мысли, нежели чем по-свински перебирать всё сразу. Голова всё так же кружилась, якобы он вновь оказался в том дымчатом тумане из табака. Нужно было подышать свежим воздухом, возможно с приливом кислорода в кровь, мысли бы оживились, встряхнулись и посмотрелись бы с другого ракурса. Незаметно для себя, проходя через дверной проход от кухни до входной комнаты, Ософ заметил, что затемнения пропали, солнце поднялось с заката и нахлынул свет, освещающий все комнаты. Он посмотрел в окно, раздвинув шторы, в надежде на то, чтобы увидеть жизнь, живую жизнь за стеклом. Ему всегда было интересно понаблюдать за проходящими за его окном "существами", как он сам и говорил. А говорил он так, потому что в его понимании: " Не каждый проходящий мимо: человек, хоть и "одет" в человеческом обличии. Иногда даже животные по-человечнее самих же людей", говорил он, осознавая и то, что сам является этаким человеком. А ведь все люди такие одинаковые и такие разные, не правда ли? Кто-то проходит мимо окна быстро, спеша, опаздывая куда-то, сломя голову. Кто-то же прогуливаеться, наслаждается этой жизнью, будто это их последний день. Но ведь они же объединены: все идут хоть и по схожим дорогам, но с разной целью. Кто-то проходит слева на права, другой же наоборот - справа на лева. И все проходят мимо окна. Для Генри не существует больше никого в этом мире, кроме него самого и проходящих мимо его стекла людей. Все к