И какой тогда смысл делать так же как и все? Какой смысл не отличаться и быть схожим с другими? Мы люди, хоть и не полностью уникальны, но в свою очередь имеем право выбирать то каким быть и то, как жить. Если я напишу роман как сотни и даже тысячи других, то успеха не будет и в помине! Ведь тогда, эти сотни и тысячи одинаковых писателей написали бы сотни и тысячи одинаковых произведений. И кого тогда будут читать больше? Одному Богу известно. И хоть он не высказался полностью, не вызжал из себя всё до последней капли, но это было достаточно, чтобы оставить мистера Джоя в недоумении. И вот Генри идёт по коридору, вдыхая в лёгкие кислород, а не грязный, надсадный и отвратительный воздух, впервые не чувствуя сонное головокружение, проходит мимо той фигуристой девушки, несмотря и не прощаясь с ней, хотя та и провозгласила своим широким роботическим горлом: "До свидания". Он касается двери, пытается её открыть, та сопротивляется, но вскоре поддавшись, раскрывается и отпускает Генри в холодную ночную жизнь. Эту ночь, Ософ Генри помнил очень хорошо, будто это произошло несколько месяцев назад. В реальности же, прошло более 15 лет. Он ещё не раз пытался опубликовать свою повесть в разных изданиях, но как на зло: никто не соглашался. Для них повесть была слишком жестока, якобы без выраженной причины, а то, что жизнь бывала такой же жестокой и несправедливой, их не волновало, они желали чего-то большего. Генри всего-то навсего перевёл реальность в бумагу, через шариковую ручку, а изданиям, реальность не нужна была; им нужно было что-то нереальное, что-то, чего в обычном, бытовом мире произойти не могло было быть возможным: какую нибудь сказку о золотом яичке, или сказку об избужке на курьих ножках и бабе-яге, летающей на своём чугунном котле. Его же персонаж, по имени МанМан, это персонаж, проявляющийся как в мыслях человека, так и в его душе. МанМан не конкретная личность, а обобщённый образ, присутствующий у всех нас, но по разному. От этой разности и зависит то, останутся ли в наших головах "нежеланные" мысли или же обратяться они в реальность. А следовательно, от этого мы, то есть общество, и можем определить состояние человека общим словом "псих" или же "шизик", как принято говорить в простонароде про, так скажем, необычных людей, не умеющих скрывать всё так же хорошо, как и "нормальные" люди. Хоть мысли и одни, в отличии от интенсивности идей, но одни лицемерно это подавляют и считаются образным показателем законопослушного гражданина, и честной, успешной личности, другие же, не осознавая того, как всё устроенно, поддаются идеям МанМана, которые, повторюсь, есть у всех, но вопреки этому начинают считаться психологически неуравновешенными или же психологически неустойчивыми, что, собственно, одно и тоже. МанМан вжился в вены, капилляры, артерии, в кости, в плоть и в мозг Генри; он полностью состоял из "ненужных" мыслей, от которых ему же было хуже. Это, так называемая, болезнь, от которой он так и не смог избавиться. И вот, стоя перед кухонным столом, многие годы спустя, его ощущения стали намного чувствительнее от прежних мыслей, что нельзя было сказать про его эмоции. Перебирая каждую песчинку и каждую частичку своих рассуждений, он пытался остановить работу своего механического мозга на одной мысли, нежели чем по-свински перебирать всё сразу. Голова всё так же кружилась, якобы он вновь оказался в том дымчатом тумане из табака. Нужно было подышать свежим воздухом, возможно с приливом кислорода в кровь, мысли бы оживились, встряхнулись и посмотрелись бы с другого ракурса. Незаметно для себя, проходя через дверной проход от кухни до входной комнаты, Ософ заметил, что затемнения пропали, солнце поднялось с заката и нахлынул свет, освещающий все комнаты. Он посмотрел в окно, раздвинув шторы, в надежде на то, чтобы увидеть жизнь, живую жизнь за стеклом. Ему всегда было интересно понаблюдать за проходящими за его окном "существами", как он сам и говорил. А говорил он так, потому что в его понимании: " Не каждый проходящий мимо: человек, хоть и "одет" в человеческом обличии. Иногда даже животные по-человечнее самих же людей", говорил он, осознавая и то, что сам является этаким человеком. А ведь все люди такие одинаковые и такие разные, не правда ли? Кто-то проходит мимо окна быстро, спеша, опаздывая куда-то, сломя голову. Кто-то же прогуливаеться, наслаждается этой жизнью, будто это их последний день. Но ведь они же объединены: все идут хоть и по схожим дорогам, но с разной целью. Кто-то проходит слева на права, другой же наоборот - справа на лева. И все проходят мимо окна. Для Генри не существует больше никого в этом мире, кроме него самого и проходящих мимо его стекла людей. Все кто пропадает с его радаров видения, перестают для него существовать. Этим он и наслаждается: смотрит на людей, пытается разгадать тайну о их целях, о их пути, возможно попадёт и угадает, возможно придумает свой собственный сюжет. И каждый раз как тот задавался вопросом: "А куда ж они всё-таки идут?", сразу же находил на свой же вопрос ответ, возможно неверный, возможно утрированный, но на час с лишним это занятие затягивало. И вот, пользуясь своей фантазией, Генри поднимал уровень своего дофамина, иногда уходил в "свой мир", откуда мог не возвращаться ещё несколько часов, а в конце то концов, заканчивал говорить с самим собой, находил себе вообще в другой комнате, занимающимся совсем другим делом. В эти моменты, он переставал контролировать своим телом; душа воистину освобождалась и плыла по течению вместе с разумом. Протерев рукой окно, тот попытался посмотреть сквозь него, хоть это получилось не сразу из-за того, что глаза фокусировались на летящих в разные стороны частичек пыли. Рано или поздно, глаза сумели посмотреть сквозь стекло на дорогу, на деревья, на дома, на безоблачное небо, но было особое ощущение, что чего-то не хватало. Генри покрутился со стороны в сторону своими глазами, пытаясь обнаружить пропавший элемент портрета, что у него получилось не сразу. Хьюгай заметил то, что улица его была абсолютно пустой и безлюдной, что было неприятно странным, будто переписанным с наиболее чуждого сна. Но сноведением назвать это было сложно: всё казалось слишком реальным. Голова всё продолжала крутится, как болт, пытающийся вкрутиться в свою дыру, и Генри со страхом того, что вот вот потеряет сознание, отворил окно, жадно вдыхая через ноздри на удивление чистый воздух. Не волнуйся, Ософ Генри, за воздух платить не нужно, дыши сколько сможешь. И вот, держась локтями за нижнюю часть окна, разум и мысли застыли, прекратили колеблиться - ему стало получше. Чувство тошноты и учащённое сердцебиение пропали, Генри взял себя в руки. Он решился встать и осмотреться, может что-то изменилось? Странным было отсутсвие каких-либо изменений. Обычно, в ситуации когда человеку плохо, когда тот падает на землю, а после поднимается с восстановлением рассудка, тот замечает на себе взгляды многих людей. В этом же случае, была полная тишина, полная безлюдность и полное одиночество. Ософ с грохотом закрыл окно, выбежал к двери, надев своё чёрное пальто и открыл врата своего "царства". После он принялся медленно выходить из своего дома, не рискуя и так своей короткой жизнью. Оглянувшись ко всем концам улицы, тот никого не заметил. Ни души: ни постоянных прохожих, ни жителей однотипных домов, ни дворовых собак и кошек, ни свободно бегающих куриц, буквально никого. В небе не летали птицы, через окна других домов никто не виднелся, машины перестали ездить, казалось, что всё погибло ещё до самой смерти Генри в знак уважения и почёта. Всё рыдало и оплакивало будущее Ософа. Внезапно нахлынул холод от безпредупредительного ветра и Генри скукожился, застегнув своё пальто. Он пошёл вдаль, к другим таким же домам, попутно смотря в окна этих же домов. И что бы вы думали? Никого - все испарились. Генри ускорился, в моменте даже бежал. Он искал и искал, хоть кого нибудь в этом мире. Тот ли это мир в котором он родился и вырос? Или же он незаметно для самого же себя погиб? Так скоро? Он продолжал выискивать хоть кого-то, с волнующимся сердцем, которое готово было вот-вот выпрыгнуть из своего каркаса. В горле комок, дыхание прерывалось, холодный пот наряду с горячим смешивались и образовывали жижу, Генри готов был расплакаться, но этого не случилось. Ософ замер, он осознал, что такая попытка найти кого-то была глупа и тот решился вернуться обратно домой. И так всю жизнь провёл то в своём доме, то на своей работе. Других мест он не знал, с людьми он не общался, считал это абсурдным и ненужным действием. Он больше никого не знал, ни с кем не хотел общаться, но в то же время хотел встретиться хоть с каким-либо представителем живой природы. Подойдя к своему дому, Генри заметил открывшуюся дверь и вспомнил, что забыл её закрыть от своей рассенности и стресса. Закрыв дверь, он услышал звук открывающейся двери с противоположной стороны дороги, куда тот не ходил. Ософ увидел там своего нового знакомого Джоэля. Неописуемым было чувство Генри: это была не только волнительная радость, но и чувство спасения, как будто его сосед протянул руку помощи тонущему бедняку. И вот, тонущий оказался на суше, лёгкий шок вместе с дрожью медленно вытекают с тела и Ософ смотрит прямо на затылок своего единственного знакомого Джоэля. Как бы открыть рот, чтобы сказать. Ему нужно что-то сказать, без этого он умрёт без какой-л