то пропадает с его радаров видения, перестают для него существовать. Этим он и наслаждается: смотрит на людей, пытается разгадать тайну о их целях, о их пути, возможно попадёт и угадает, возможно придумает свой собственный сюжет. И каждый раз как тот задавался вопросом: "А куда ж они всё-таки идут?", сразу же находил на свой же вопрос ответ, возможно неверный, возможно утрированный, но на час с лишним это занятие затягивало. И вот, пользуясь своей фантазией, Генри поднимал уровень своего дофамина, иногда уходил в "свой мир", откуда мог не возвращаться ещё несколько часов, а в конце то концов, заканчивал говорить с самим собой, находил себе вообще в другой комнате, занимающимся совсем другим делом. В эти моменты, он переставал контролировать своим телом; душа воистину освобождалась и плыла по течению вместе с разумом. Протерев рукой окно, тот попытался посмотреть сквозь него, хоть это получилось не сразу из-за того, что глаза фокусировались на летящих в разные стороны частичек пыли. Рано или поздно, глаза сумели посмотреть сквозь стекло на дорогу, на деревья, на дома, на безоблачное небо, но было особое ощущение, что чего-то не хватало. Генри покрутился со стороны в сторону своими глазами, пытаясь обнаружить пропавший элемент портрета, что у него получилось не сразу. Хьюгай заметил то, что улица его была абсолютно пустой и безлюдной, что было неприятно странным, будто переписанным с наиболее чуждого сна. Но сноведением назвать это было сложно: всё казалось слишком реальным. Голова всё продолжала крутится, как болт, пытающийся вкрутиться в свою дыру, и Генри со страхом того, что вот вот потеряет сознание, отворил окно, жадно вдыхая через ноздри на удивление чистый воздух. Не волнуйся, Ософ Генри, за воздух платить не нужно, дыши сколько сможешь. И вот, держась локтями за нижнюю часть окна, разум и мысли застыли, прекратили колеблиться - ему стало получше. Чувство тошноты и учащённое сердцебиение пропали, Генри взял себя в руки. Он решился встать и осмотреться, может что-то изменилось? Странным было отсутсвие каких-либо изменений. Обычно, в ситуации когда человеку плохо, когда тот падает на землю, а после поднимается с восстановлением рассудка, тот замечает на себе взгляды многих людей. В этом же случае, была полная тишина, полная безлюдность и полное одиночество. Ософ с грохотом закрыл окно, выбежал к двери, надев своё чёрное пальто и открыл врата своего "царства". После он принялся медленно выходить из своего дома, не рискуя и так своей короткой жизнью. Оглянувшись ко всем концам улицы, тот никого не заметил. Ни души: ни постоянных прохожих, ни жителей однотипных домов, ни дворовых собак и кошек, ни свободно бегающих куриц, буквально никого. В небе не летали птицы, через окна других домов никто не виднелся, машины перестали ездить, казалось, что всё погибло ещё до самой смерти Генри в знак уважения и почёта. Всё рыдало и оплакивало будущее Ософа. Внезапно нахлынул холод от безпредупредительного ветра и Генри скукожился, застегнув своё пальто. Он пошёл вдаль, к другим таким же домам, попутно смотря в окна этих же домов. И что бы вы думали? Никого - все испарились. Генри ускорился, в моменте даже бежал. Он искал и искал, хоть кого нибудь в этом мире. Тот ли это мир в котором он родился и вырос? Или же он незаметно для самого же себя погиб? Так скоро? Он продолжал выискивать хоть кого-то, с волнующимся сердцем, которое готово было вот-вот выпрыгнуть из своего каркаса. В горле комок, дыхание прерывалось, холодный пот наряду с горячим смешивались и образовывали жижу, Генри готов был расплакаться, но этого не случилось. Ософ замер, он осознал, что такая попытка найти кого-то была глупа и тот решился вернуться обратно домой. И так всю жизнь провёл то в своём доме, то на своей работе. Других мест он не знал, с людьми он не общался, считал это абсурдным и ненужным действием. Он больше никого не знал, ни с кем не хотел общаться, но в то же время хотел встретиться хоть с каким-либо представителем живой природы. Подойдя к своему дому, Генри заметил открывшуюся дверь и вспомнил, что забыл её закрыть от своей рассенности и стресса. Закрыв дверь, он услышал звук открывающейся двери с противоположной стороны дороги, куда тот не ходил. Ософ увидел там своего нового знакомого Джоэля. Неописуемым было чувство Генри: это была не только волнительная радость, но и чувство спасения, как будто его сосед протянул руку помощи тонущему бедняку. И вот, тонущий оказался на суше, лёгкий шок вместе с дрожью медленно вытекают с тела и Ософ смотрит прямо на затылок своего единственного знакомого Джоэля. Как бы открыть рот, чтобы сказать. Ему нужно что-то сказать, без этого он умрёт без какой-либо попытки помощи, без внимания, без ничего и всё пропадёт, как капля в море. Счастье, громадное счастье, будто наковальня спала с груди Генри, и сердце его трепетало и готово было взлететь. Радость, какая же радость; вот же он - человек! Или же не человек это? Джоэль ли стоит перед ним в данный момент? Надо его окликнуть, позвать его, пока тот не зашёл на территорию своего крыльца и после вовсе не пропал в своём доме. Но сколько же чувств играются с рассудком Ософа! Он счастлив и рад такой встрече, он остерегается, волнуется, ему страшно, что смерть по его душу появилась в форме его знакомого. А что если это и вправду смерть? Может сбежать? Спрятаться? Но куда, от смерти ведь не сбежишь? Иль судьба у меня не такова? Генри Хьюгай думал и думал, и думал, но ведь время идёт и нужно спешить, а Джоэль уже поднялся по ступенькам к своему крыльцу. — Джоэль! - рано или поздно решился Генри и вскрикнул сломанным, дрожащим голосом. Джоэль немного вздрогнул от неожиданности, нахмуренно повернулся в сторону Генри, а заметив его внезапно повеселел: — Здравствуй, сосед! - он сразу же заметил то, как Генри тревожно задыхался.- Чего случилось, почему так взволнованны этим спокойным утром? Не беда ль на вашу голову? Хьюгай замолк. Он подбирал в своей голове слова которые могли бы описать его ситуацию, но всё было тщетно, ведь никакие, такие, слова не вспоминались, казалось они совсем не существовали. И вот они оба молчат, стоят в больно уж чудной тишине. Ософ открыл рот, думая что этим слова внезапно вылетят из его губ и просветят своего товарища. Но ничего не происходило. Глаза слезились, горло было жёстким и сухим, словно пустыня. И вот, решившись, за тихим стоном проследовал следующий вопрос: — Сосед, который час? Джоэль скрутил свой левый рукав и посмотрел на свои наручные часы. — Без пятнадцати минут девять. А что, что-то стряслось?