лись! После голос притих, и было понятно, что тот говорит кому-то, стоящему рядом с собой: — Да, да. Я прямо сейчас с ним и говорю. Подожди секунду, не уходи ещё. Он снова начал говорить в трубку телефона: — Меня слышно? Если ты не придёшь через десят минут, то Мари уйдёт, она так сказала. Я не смогу её остановить, Сэм. Поэтому поторопись уже... Я буду ждать тебя на улице, чтоб ты вход нашёл, ясно? Генри молчал. В этот момент он чувствовал себя по другому: не как Генри Ософ, а как некий Сэм. Он был Сэмом, он чувствовал себя им. Но после, он опомнился со своего "сна" и, подумав, что тот хотел бы быть кем угодно, но не им самим, неуверенно и так же тихо произнёс: — Вы ошиблись номером... — Что? Собеседник по трубке замолчал. Была слышна лишь музыка на заднем фоне. Она была ужасна, с какими-то жёсткими "демоническими" звуками. По неволе можно было подумать: "Это у них такая вечеринка или они Сатану вызывают?" В любом случае, неважно был ли это призыв демона или нет, но они были счастливы в этот момент, в отличие от Генри. — А, чего ты сразу же не сказал, мужик? Странный какой... - он повесил трубку. Пип... пип... пип... пип... пип... Аппарат замолк, и Ософ поставил его на своё место. Уши наконец-то отдохнули, услышав полную тишину, без громкого скрежета, взрывов и мучительных ушных вибраций. Он сел на холодный пол в еле освещённой комнате и начал свои раздумия. Возможно это и была причина, по которой он тратил и так мало времени, на никчёмные, никому ненужные мысли. Вместо этого, он мог бы посетить места по которым скучал или просто хотел бы увидеть, но нет, первый час, он потратил именно на первый этап раздумий, а сейчас следовал и второй, начатый с вопроса: — Неужели у меня и вправду нет никого кто мог бы мне позвонить? Интересный вопрос, следуемый попыткой найти ответ. Его телефонная система выполняла одну функцию - вызов доставки быстрого питания. Генри начал вспоминать всех своих друзей и знакомых, так как семьи у него не было. Из всех вспоминалась только шайка бандитов Шатолона. Но Генри не хотел им звонить, не хотел контактировать с ними, так как они были его больным местом. Он завязал с преступностью, в отличии от них. Ософ не хотел, чтобы Шатолон являлся его главным другом, учитывая что он главная личность преступности в понимании самого Генри. Вместо этого, он предпочёл считать то, что друзей у него и нет совсем. Поэтому Генри одинок, один со своими судьбоносными письмами и воплощением самой смерти. Это воплощение было всегда рядом, Генри чувствовал это. Наблюдающий издалека, но в то же время, находящийся вблизи. И куда бы он не посмотрел, он чувствовал, что тот всегда был сзади него, у его плеч, прожигая две точки своими зрачками у шеи. Ему некуда бежать, негде прятаться, ведь всё равно смерть прикреплена к его душе. И до этого конца, до этого волнительно-ужасающего конца, оставалось всего несколько часов, чуть меньше суток. Эти часы могли быть, и самыми долгими, и самыми краткосрочными часами в жизни Ософа. Миллион разных мыслей, терзающие его душу и натуру, от которых ему становилось всё хуже и хуже, вновь проявились. Теперь он задался вопросом: — Будут ли меня помнить? Или меня забудут: я растворюсь, как капля в море или развеюсь, как тёплых выдох в воздухе? И вправду, будет ли кто-то помнить Генри? Нужен ли он кому-то? У него нет родителей, друзей, есть всего-лишь знакомые, связанные с его преступностью. И вновь это банда! Все дороги ведут его к своему прошлому с Шатолоном. И это его и бесило, словно у него нет никаких других примечательных воспоминаний, никакого другого прошлого. И он снова забыл "стаю". И то, практически никто из банды его и не запомнил бы, ведь они все разошлись, как в море корабли, ещё до восемнадцатилетия, когда воспоминания, хоть и всплывают, но не так чётко и не так точно. Одинокие люди запоминаются всем, становясь всемирно известными. Это мечта многих - стать популярным. Такая же мечта была и у Генри с самого же детства. В детстве, когда Ософу было около 11-12 и он заполучил достаточную доверенность к Шатолону, стал важной персоной для своей "стаи", он проживал свою жизнь на пике своего счастья. Он понимал, что он нужен своим товарищам, поэтому, чувствовал себя лучше всего: это было его домом, самым комфортным местом, где он мог бы находиться, учитывая то, что находился он почти всегда под мостом, где всегда воняло канализационной водой и остальными отходами. Эта лёгкая жизнь была ему по нраву, как какая-нибудь игра. Воровство стало смыслом его жизни, главным спососбом дохода, главным желанием, объединяющим его с другими. Он нашёл и проявил себя в этом деле. Но у него были и другие мечты в жизни. Тогда, ночью, когда все по-дружески общались друг с другом, кто-то из банды спросил у Шатолона, кем тот хочет быть, как продолжится его жизнь, какой будет его будущей. Тот ненадолго задумался, а после сказал, что всегда будет в банде, ведь это, и его жизнь, и его будущее; он не видит другого будущего в его жизни. Тогда, многие согласились с ним, но некоторые вспоминали и о своих мечтах, говоря о том, что во взрослой жизни, или начнут свой собственный бизнес, или создадут что-то невероятное и станут очень богатыми, или что-то в этом роде. Генри не был исключением, он сказал: — Когда я вырасту, я стану известным писателем, и моё имя на обложках книг будет записано не как "О. Генри Хьюгай", а как "Г. Ософ Хьюгай". Все замолкли и посмотрели на мальчика, будто впервые его увидели. Они смотрели на него и пытались увидеть то, что стояло за ним, в сердце и в голове. Может им послышалось? Уж точно не думаю. Быть писателем - какая странная мечта, не правда ли? Можно пожелать всё что угодно: и богатство, и известность, и счастье, и, что самое главное, всё это без становления писателем. Для него же, главнейшей точкой в его плане на оставшуюся жизнь была именно точка писательства. Вся жизнь Генри и опиралась на нём, на той точке, та же стояла не шатаясь. — Ну и зачем тебе это? - решился спросить Шатолон, перебив невыносимую тишину и молчание. Генри не ожидал такого абсурдного вопроса. Для него это было самым обычным делом, ведь у всех есть мечты, не правда ли? В свою же очередь это было необычным для других. Он начал нервничать, не зная как ответить, что и заметил сам главарь: — Я всего-лишь интересуюсь; не видел ни одного человека, желающего стать писателем, а не просто, как у нас принято, брать всё силой у других и жить лёгкой жизнью. — Я хочу, чтобы все видели то, что вижу я. Я хочу показать им мир моими глазами. Генри пережил многое, хоть и с раннего детства понимал, что это ещё не всё что ему придётся пережить. В то же время, он не хотел чтобы все моменты его жизни затерялись в общей истории человеческого существования, он хотел выделиться от других и показать своё превосходство в своей сфере. Каждый человек состязается с другим в надежде победить и стать лучшим - это, человеческий и, в каком-то роде, животный фактор. — Но ведь это невозможно. - заявил Шатолон. - Я никогда не смогу увидеть твоими глазами, так же как и ты не сможешь моими. Мы все уникальны, мыслим по разному и видим, так же, по разному. — Я же считаю, что мы все одинаковы. — Что ты имеешь в виду? - нахмурил брови Шатолон, явно удивившись от такого нелепого, по его мнению, заявления. — Видите ли, мы все рождаемся, возможно, и не одинакого, но до рождения мы все одно и тоже - порождение человеческого ребёнка. Изменения появляются как раз таки перед рождением и дальше, в течение всей жизни. — Ты где такой глупости начитался, а, парень? В тех книжках, что я принёс? От такого агрессивного порыва чувств, Генри был в очевидном уливлении, будто не осозновая что на самом-то деле происходит. Какая Шатолону разница, что он думает? Почему это его так волнует? Ософ уже не ребёнок, он всё понимает и имеет право понимать, но конечно же ответить у него не получилось. Какое то время, Шатолон стоял, не понимая как поступить. Возможно он совершил ошибку, кормя Генри информацией, которую сам и не проверил (он сам не читал те книги, которые давал Ософу). — Эта твоя философия тебя и погубит - вот увидишь! - почти со злостью сказал он. - Знаю я таких, "философов". Ничего они в жизни не добиваются, а после с голода дохнут, шляясь по безлюдным улицам. Ты таким же хочешь быть? Разве это лучше чем быть сытым и защищённым в кругу своих братьев? Генри обхватил за плечи своего товарища холодными и дрожащими руками. Тот же, из этого обхвата вырвался и отошёл на два шага назад. — Я могу совместить и то, и другое": и правду, и "стаю". - сказал Ософ. Тишина. Генри тяжело дышал, практически в лицо Шатолону. Маленький мальчик, сумел повзрослеть настолько быстро, что вмиг стал старше своего главаря. Он был на голову выше, на извилину умнее и на шаг первее к осозанию, ужасному осознанию. Шатолон не думал и не хотел думать, пытаясь отгородить свою голову от истины притворной глупостью. Якобы, он не осознаёт того, что рано или поздно "стая" падёт, и начнётся "крах империи". — Зная правду, в "стае" быть, ты не захочешь. - наконец сказал он. О чём же ты, мой дорогой Шатолон? Неужто ты внезапно осознал всю невозможность лёгкой и безмятежной жизни? Неужто ты повзрослел, и теперь после твоего совершеннолетия начал бояться за то, что тебя могут упрятать в клетку? Неужто осознал, что после преступления следует наказание? Или же ты боишься за будущее Генри, у которого ещё есть шанс на исправление и шанс на другую жизнь? Так или иначе, Ософ не был глупым парнем, хоть и н