спросил у Шатолона, кем тот хочет быть, как продолжится его жизнь, какой будет его будущей. Тот ненадолго задумался, а после сказал, что всегда будет в банде, ведь это, и его жизнь, и его будущее; он не видит другого будущего в его жизни. Тогда, многие согласились с ним, но некоторые вспоминали и о своих мечтах, говоря о том, что во взрослой жизни, или начнут свой собственный бизнес, или создадут что-то невероятное и станут очень богатыми, или что-то в этом роде. Генри не был исключением, он сказал: — Когда я вырасту, я стану известным писателем, и моё имя на обложках книг будет записано не как "О. Генри Хьюгай", а как "Г. Ософ Хьюгай". Все замолкли и посмотрели на мальчика, будто впервые его увидели. Они смотрели на него и пытались увидеть то, что стояло за ним, в сердце и в голове. Может им послышалось? Уж точно не думаю. Быть писателем - какая странная мечта, не правда ли? Можно пожелать всё что угодно: и богатство, и известность, и счастье, и, что самое главное, всё это без становления писателем. Для него же, главнейшей точкой в его плане на оставшуюся жизнь была именно точка писательства. Вся жизнь Генри и опиралась на нём, на той точке, та же стояла не шатаясь. — Ну и зачем тебе это? - решился спросить Шатолон, перебив невыносимую тишину и молчание. Генри не ожидал такого абсурдного вопроса. Для него это было самым обычным делом, ведь у всех есть мечты, не правда ли? В свою же очередь это было необычным для других. Он начал нервничать, не зная как ответить, что и заметил сам главарь: — Я всего-лишь интересуюсь; не видел ни одного человека, желающего стать писателем, а не просто, как у нас принято, брать всё силой у других и жить лёгкой жизнью. — Я хочу, чтобы все видели то, что вижу я. Я хочу показать им мир моими глазами. Генри пережил многое, хоть и с раннего детства понимал, что это ещё не всё что ему придётся пережить. В то же время, он не хотел чтобы все моменты его жизни затерялись в общей истории человеческого существования, он хотел выделиться от других и показать своё превосходство в своей сфере. Каждый человек состязается с другим в надежде победить и стать лучшим - это, человеческий и, в каком-то роде, животный фактор. — Но ведь это невозможно. - заявил Шатолон. - Я никогда не смогу увидеть твоими глазами, так же как и ты не сможешь моими. Мы все уникальны, мыслим по разному и видим, так же, по разному. — Я же считаю, что мы все одинаковы. — Что ты имеешь в виду? - нахмурил брови Шатолон, явно удивившись от такого нелепого, по его мнению, заявления. — Видите ли, мы все рождаемся, возможно, и не одинакого, но до рождения мы все одно и тоже - порождение человеческого ребёнка. Изменения появляются как раз таки перед рождением и дальше, в течение всей жизни. — Ты где такой глупости начитался, а, парень? В тех книжках, что я принёс? От такого агрессивного порыва чувств, Генри был в очевидном уливлении, будто не осозновая что на самом-то деле происходит. Какая Шатолону разница, что он думает? Почему это его так волнует? Ософ уже не ребёнок, он всё понимает и имеет право понимать, но конечно же ответить у него не получилось. Какое то время, Шатолон стоял, не понимая как поступить. Возможно он совершил ошибку, кормя Генри информацией, которую сам и не проверил (он сам не читал те книги, которые давал Ософу). — Эта твоя философия тебя и погубит - вот увидишь! - почти со злостью сказал он. - Знаю я таких, "философов". Ничего они в жизни не добиваются, а после с голода дохнут, шляясь по безлюдным улицам. Ты таким же хочешь быть? Разве это лучше чем быть сытым и защищённым в кругу своих братьев? Генри обхватил за плечи своего товарища холодными и дрожащими руками. Тот же, из этого обхвата вырвался и отошёл на два шага назад. — Я могу совместить и то, и другое": и правду, и "стаю". - сказал Ософ. Тишина. Генри тяжело дышал, практически в лицо Шатолону. Маленький мальчик, сумел повзрослеть настолько быстро, что вмиг стал старше своего главаря. Он был на голову выше, на извилину умнее и на шаг первее к осозанию, ужасному осознанию. Шатолон не думал и не хотел думать, пытаясь отгородить свою голову от истины притворной глупостью. Якобы, он не осознаёт того, что рано или поздно "стая" падёт, и начнётся "крах империи". — Зная правду, в "стае" быть, ты не захочешь. - наконец сказал он. О чём же ты, мой дорогой Шатолон? Неужто ты внезапно осознал всю невозможность лёгкой и безмятежной жизни? Неужто ты повзрослел, и теперь после твоего совершеннолетия начал бояться за то, что тебя могут упрятать в клетку? Неужто осознал, что после преступления следует наказание? Или же ты боишься за будущее Генри, у которого ещё есть шанс на исправление и шанс на другую жизнь? Так или иначе, Ософ не был глупым парнем, хоть и не пытался показывать способности своего ума. Он сам покинул свою "стаю", сначала нанялся дворником, после грузчиком, далее официантом, где он и работал следующие несколько лет. Серьёзной работой и умением копить, он купил себе хороший дом, в спокойном районе и с приятными, не навязчивыми соседями. Где работал Генри сейчас он и сам не знал, так как был он то одним рабочим, то другим: в один день он был журналистом, а в другой водителем. И всё ради денег, ведь человек - раб своего счастья, раб своих вещей, а вследствии и раб своих денег. Никаких друзей, никакого удовольствия от жизни; он лишь прогрессирует по карьерной лестнице, чтоб разбогатеть и возможно, ровно после этого, получить то самое долгожданное счастье. Но счастья этого не будет, как минимум по той причине, что ему осталось жить чуть меньше суток. И вот так просто, этот современный человек, проспал всю жизнь, ведь каков смысл жизни, если твой смысл это заработок без преднамеренных целей? Деньги ради денег, вещи ради вещей, и, рано или поздно, ты уходишь из этой жизни так же, как и все другие. Разница нулевая: все мертвецы лежат в гробу одним и тем же способом. Ох, Генри, мой дорогой Генри! Как же я тебя понимаю, как же чувствую и осознаю твои понятия насчёт жизни! У тебя страх вернуться в ту нищету, из которой получилось выбраться. Но ведь не каждый человек был в том же состоянии как и ты, хоть и каждый нищ по своему. Ох, Генри, неужели тебе было сужденно с самого начала мучиться, а в конце то концов, уйти с этой жизни без следа? Но ведь и была попытка прославиться, ведь так? И вправду, Генри начал вспоминать ту холодную февральскую ночь, когда тот стоял под уличным фонарём с сигаретой в зубах, пытаясь небрежно рассмотреть слова на бумажной рукописи, которую он, собственно, и написал. Прочтя ещё несколько раз одно и тоже слово "маршировать", и каждый раз читая это слово по разному, тот сомкнул глаза от усталости, достал сигарету с зубов и вытряхнул с неё пепел. Его подчерк разочаровывал даже его самого, но надежда оставалась на качество самого романа. Выпустя изо рта сначало дым от табака, а после уже пар от холода, тот съёжился и начал немного подпрыгивать носками ног, в попытках согреться. После же, потушив сигарету и выбросив её куда подальше, Генри посмотрел на свои часы: без двадцати минут одиннадцать. Скоро уж полночь, а тот стоит и всё ждёт, да чего и сам не зная. Волнения и тревога? Неуверенность в себе заставляет его душу замёрзнуть и не делать шаг в сторону своей цели? Или может он не удовлетворён своим творением? Рано или поздно он решился, и через несколько минут, пройдя через револьверные двери, Генри оказался в зале ожидания, хотя это был больше не зал, а скорее коридор ожидания: длинный коридор практически без видимого конца и с молодой девушкой, сидящей за документами, в единственном углублении во всём коридоре. Генри Ософ сел на диван как можно ближе к ней, учитывая тот факт, что в этом коридоре не было больше никого. Хоть он и не был сильно разговорчив, а скорее полностью наоборот - очень скрытным и стеснительным, но красота девушки серьёзно его к себе приманила. Будто вкопанный, он не мог отвести глаза от неё, от её белоснежной кожи, чёрных и прямых волос, от её маленького носа, отчётливых губ и от её тёмно-карих глаз, которые внезапно оказались на Генри. И вот уже эти двое смотрят друг на друга. Полная тишина. Ни один из них и не планирует шелохнуться. У него вскипает кровь, лицо начинает гореть, ему становиться невероятно жарко. — Мистер Джой готов вас принять! - сказала она так громко, чтобы услышали все во всём коридоре, хоть никого кроме Генри тут не было. Он от испуга встал с дивана, все его мысли и чувства встряхнулись, он больше не знал о чём думать. Её голос был практически роботическим, не человечным. Генри перестал видеть в ней нечто схожее с человеком. Теперь он посмотрел на лицо это барышни с другого градуса, с другой стороны. Теперь она не вызывала желания любоваться её красотой, не заставляла чувствовать терзающую, но нежную любовь к ней, она перестала быть снежнобелой лебедью. Теперь Ософ смотрел на неё с похотью, отвратительной похотью, на чём он сам себя и поймал, отвернулся от неё и впредь больше не смотрел и даже не думал о ней. Любить тоже нужно уметь, мой дорогой Генри. Впереди его ждало примерно тридцать быстрых шагов, пока тот не подошёл к единственной двери во всём коридоре ожидания. И прямо у двери, до того как схватиться за ручку, его нос почувствовал знакомый острых запах табачного дыма. Дым будто просачивался сквозь щели двери серым паром. Казалось, что его было столь много, что такая масса могла бы образоваться только лишь от пожара какого-нибудь громадного здания.