Я засмеялась. В ногах у Ватару лежал плоский прямоугольный пакет. Мне казалось, что его содержимое я могу определить не глядя. Ватару медленно затянулся сигаретой и улыбнулся, одновременно выпуская дым.
— Так что в конце концов я решил подарить тебе пластинку. Мою самую любимую. Я никогда прежде не дарил никому пластинки и очень надеюсь, что тебе понравится.
С этими словами он передал мне пакет, в котором лежал большой виниловый диск в обложке, аккуратно перевязанный красной ленточкой. С радостными возгласами я вынула пластинку из пакета, развязала ленточку и стала рассматривать обложку.
Это была «Патетическая» Чайковского. Симфония № 6 «Патетическая». В исполнении оркестра Ленинградской филармонии под управлением Мравинского…
Не знаю, как назвать чувство, которое овладело мною в тот момент. Разочарование? Или что-то близкое к этому?
Он подарил мне не «Канон» Пахельбеля, который мы слушали во время нашей первой встречи, не Баха и не Рахманинова, и даже не популярных в то время среди молодежи «Супримз», «Роллинг Стоунз» или «Битлз». Он подарил мне «Патетическую».
«Патетическая»… Одно это слово почему-то навевало мне мысли о заснеженном поле, начисто лишенном каких-либо красок. Стараясь, чтобы моя улыбка не выглядела застывшей, я рассматривала донельзя унылую картинку на обложке. Она чем-то напоминала декадентские зимние пейзажи Мориса Утрилло.
— Ты не любишь Чайковского? — обеспокоенно спросил Ватару.
Я торопливо замотала головой:
— Нет-нет, очень люблю! Здорово! Спасибо! Можно я ее сразу поставлю?
— Конечно.
Я второпях подбежала к проигрывателю и заменила пластинку «Би Джиз» на «Патетическую». В меру натопленная комната освещалась лишь красноватым огоньком керосиновой печки. Пар, непрестанно струившийся из поставленного на печку чайника, словно вуалью, окутывал все окна туманом.
Не вставая с пола, я слушала «Патетическую» и читала пояснение, написанное на обложке. Содержание текста совершенно не лезло в голову. Я чувствовала, что Ватару, который сидел на кровати, не отрываясь, смотрит на меня. Боясь пошевелиться, я делала вид, что поглощена чтением.
«Патетическую» Чайковского я слушала впервые. И изо всех печальных произведений, слышанных мною прежде, это было самым печальным.
Погрузившись в молчание, мы долго-долго слушали эту грустную музыку. Время от времени Могу начинал на что-то глухо рычать, и его рычание наслаивалось на паузы в симфонии. Он никогда не лаял. Только рычал.
— Кёко, — сдавленным голосом произнес Ватару. Я подняла голову. — Иди ко мне.
Я молчала.
— Иди ко мне, — повторил Ватару. — Сядь рядом.
Я поднялась с пола и села на кровать рядом с Ватару. Кроватные пружины слегка заскрипели под тяжестью наших тел.
Ватару приобнял меня за плечи. Ни с того ни с сего мне вдруг стало ужасно тоскливо.
— Какая грустная музыка, — сказала я. — Почему она тебе так нравится?
— Не знаю, — пробормотал Ватару. — Почему-то, когда я ее слушаю, мне становится спокойно.
— Да?
— Извини, — Ватару чуть сильнее сжал руку, лежавшую на моем плече, и ободряюще похлопал меня, — я вижу, что тебе не очень понравилось.
— Понравилось, — весело ответила я. — Просто сама музыка показалась какой-то чересчур мрачной.
Ватару прикоснулся лбом к моему лбу и на мгновение замер, как будто хотел измерить температуру.
— Я очень хотел, чтобы ты ее послушала. Мне становится спокойно уже от одной мысли о том, что ты слышала эту музыку.
Я исподлобья посмотрела на Ватару. Хотелось заплакать, но слез не было. Едва разомкнув губы, я позвала:
— Ватару-сан…
— Что?
— Скажи мне, что тебя мучает?
Ватару по обыкновению состроил такую гримасу, будто сюсюкался с маленьким ребенком, и сдержанно усмехнулся.
— А что, со стороны кажется, что меня что-то мучает?
— Да, кажется, — уверенно ответила я. — Причем постоянно. Когда ты смеешься, что-нибудь увлеченно рассказываешь, ешь, пьешь — всегда кажется, что твоя голова занята какими-то совершенно другими мыслями. Ты всегда где-то далеко. Как бы я ни пыталась тебя удержать, я чувствую, что ты все равно уносишься от меня все дальше и дальше. И чем больше времени мы проводим вместе, тем сильнее я это чувствую. Как будто половинку себя ты оставил где-то совсем в другом мире…
Наверное, я слишком долго держала это в себе, потому что слова из меня стали сыпаться, как из рога изобилия. Со всей прямотой, может быть, даже несколько излишней, я выложила Ватару все, что о нем думала. Сердясь на себя за неумение выражаться менее абстрактными фразами, я, тем не менее, как могла старалась рассказать Ватару о той невидимой оболочке, которая окружала его со всех сторон, не упоминая при этом ни о Юноскэ, ни о Сэцуко.