Рудольф Караччиола пришел в восторг, когда я предложил нанять извозчика и, сделав небольшой крюк, заглянуть к нашим механикам, чей самоотверженный и прямо-таки жертвенный труд позволил нам одержать победу.
Не знаю, как описать радость наших ближайших помощников и союзников, когда мы предстали перед ними. Наш визит был лишь слабым выражением переполнявшей нас благодарности, и они это хорошо понимали.
Итак, мы сели в экипаж мощностью всего лишь в одну лошадиную силу и по пути в приморский бар проехали по небольшому участку гоночного маршрута. По-моему, испытывать контрасты подобного рода — это настоящее счастье, одно из прекраснейших переживаний, возможных в жизни. Во всяком случае, нам это показалось просто очаровательным. Мерно цокая подковами, лошадка неторопливо влекла нас по асфальту, на котором все еще виднелись черные следы шин наших 600-сильных зверей.
На душе у меня было почти так же светло и радостно, как за час до того, когда с сияющим лицом я принял из рук принца Монако тяжелый золотой кубок.
Но далеко не всегда после таких яростных ристалищ соперники сразу вкладывали мечи в ножны. Особенно непримиримо враждовали друг с другом итальянские асы Тацио Нуволари и Акилле Варци, что нередко помогало второразрядным гонщикам добиваться победы. Ни за что не желая уступить друг другу первое место, они были готовы скорее запороть мотор или даже попасть в аварию.
В конце концов Муссолини приказал своему статс-секретарю Туратти призвать их к порядку. Тот дал им телеграмму: «Ставьте честь нации выше личного честолюбия! Боритесь впредь не за свою личную победу, а за победу Италии!» Но Нуволари и Варци не обратили на это никакого внимания и продолжали враждовать.
Итальянские фашисты, как и немецкие, очень хотели обеспечить своей стране ведущее место в европейском автоспорте.
Широкопопулярные и возбуждающие толпу автомобильные гонки были действенным средством пропаганды как для итальянского, так и для германского фашизма, и нацисты всемерно стремились возможно чаще и в возможно большем количестве стран показывать свой флаг со свастикой как символ непобедимости. А нас, гонщиков, использовали для того, чтобы лишний раз попытаться внушить миру идею о превосходстве Германии и одновременно, маскируясь спортом, объединяющим народы, отвлечь внимание от ее военных приготовлений.
Глава X
Меня снова приглашают…
После нескольких моих новых побед история с Ширахом была предана забвению. Снова стало хорошим тоном представлять Манфреда фон Браухича своим гостям. Даже министр пропаганды Йозеф Геббельс не преминул пригласить меня к себе.
С этим «доктором» я познакомился вскоре после прихода нацистов к власти, во время тренировок на автотреке АФУС. Он сам подошел к нам, когда механики проверяли мотор и заменяли свечи зажигания.
Внешний облик Геббельса разочаровал меня. Невозможно было себе представить, что этот крохотный, тщедушный мужчина в дешевом габардиновом плаще является столь искусным оратором-демагогом. Но, несмотря на свой убогий вид, он все же чем-то подкупал. Приехав на трек, он хотел выказать свой личный интерес к «единственному в своем роде немецкому гонщику на немецкой машине» и тем самым подчеркнуть внимание нацистского правительства к предстоящим гонкам.
В ходе этого состязания меня пять раз подводила резина, но я не падал духом, всякий раз добирался до своего бокса, менял очередной баллон и все-таки занял пятое место в условиях острой конкурентной борьбы с мастерами из нескольких стран. Геббельс додумался использовать это мое поражение в интересах все той же пропаганды. Он прислал мне телеграмму: «Дорогой господин фон Браухич! Мы, правда, не победили, но я все же хочу поздравить Вас от всего сердца за то, что, несмотря на пять технических дефектов, Вы не прекратили гонки и неодолимо продолжали бороться за Вашу фирму и за германский флаг. Это тоже победа, а именно победа твердости характера, и у Вас есть все основания гордиться ею. С сердечным приветом Ваш д-р Геббельс».
Я обрадовался этому поздравлению, но меня покоробило это «мы» и «германский флаг». Впрочем, я не так уж расстроился.
Впоследствии Геббельс регулярно приглашал меня на свои «киновечера».
Впервые я пошел к нему в 1934 году. С любопытством предвкушая свою встречу с обычно недоступными корифеями мира кино, держа в руке приглашение, отпечатанное на плотной пергаментной бумаге, я поднялся по ступенькам широкой лестницы. Геббельс устраивал эти празднества в своей берлинской служебной резиденции, в бывшем дворце принца Луиса-Фердинанда на Вильгельм-платц, нынешней площади Тельмана.