Около десяти вечера я освободился по службе и отправился к «Тэпферу» поужинать. Посетителей почти но было — их разогнало переданное по радио сообщение о подходе к столице вражеских бомбардировщиков. В одной из ниш я неожиданно заметил графа Хельдорфа, сидевшего за бутылкой красного вина и погруженного в глубокое раздумье. Обрадовавшись моему появлению, он пригласил меня за свой столик.
Этот «граф громил», как его прозвала народная молва, не стесняясь присутствием высокопоставленных лиц, лихо и смешно рассказывал всевозможные истории, слушать которые было одно удовольствие. Он сам занимал довольно высокий пост, но это не мешало ему язвительно критиковать поведение иных нацистских руководителей. Однако я знал, что Хельдорф — предельно бездушный, опасный человек, и в его присутствии всегда остерегался необдуманных высказываний. При подобных встречах с ним я придерживался правила: побольше пить самому и все время подпаивать его. В случае возможных неприятностей, думалось мне, всегда можно сослаться на «провалы в памяти». В этот вечер он с особым остервенением честил Геринга. «Ведь с самого начала, — возбужденно говорил он, — толстяк упрятал за решетку всех, кто был ему неугоден, или же натравливал всяких бонз друг на дружку, пока кто-то из них спотыкался. Так, он без конца науськивал CС на рейхсвер, и наоборот. И хотя именно по его приказу еще в 1933 году были произведены массовые незаконные аресты «подозреваемых в коммунизме» рабочих, профсоюзных деятелей, служащих и социал-демократов, этот абсолютно ханжеский и растленный тип, маскирующийся под порядочного буржуа И добродушного балагура, ухитрился взвалить все свои преступления на СC. И еще: по его прямому приказу новое национал-социалистское «мировоззрение» вколачивалось в сознание заключенных с помощью шомполов».
В этот вечер Хельдорф был особенно болтлив. Пользуясь этим, я выпил с ним еще по рюмке и спросил: «Скажите, граф, как в действительности обстояло дело с этим Гануссеном и его пророчествами насчет пожара в рейхстаге?»
Он вздрогнул, потом расхохотался и ударил кулаком по столу: «Что это вдруг, Браухич! Неужто вам охота слушать про эти давние пакости? Или, быть может, у вас были какие-то тайные связи с этим ясновидцем?»
«Тайных связей не было, но я знал его. Именно он предсказал мне победу на гонках в 1932 году…»
«По моей инициативе, — смеясь прервал меня граф Хельдорф, — он предсказал еще кое-какие диковинные вещи. В том числе поджог рейхстага».
Я широко раскрыл глаза.
Переменив тон, он заговорил резко и зло;
«В конце концов я должен был как-то помочь этому еврею. Тогда я был всего лишь плохо оплачиваемым и незаметным СА-фюрером и не мог себе позволить пренебрегать щедростью, с которой он одаривал меня из своей мошны».
«А разве вы знали о предстоящем пожаре рейхстага?»
«А как же, дорогой мой! О работе своих людей я знал все».
«Жаль, — продолжал он откровенничать, — что эти милые прогулки на моторной лодке так скоро кончились. Но при его чисто еврейских деловых претензиях я должен был прекратить все эти штучки. Не мог же я, в самом деле, ежедневно выдавать ему новую тайну о каком-то очередном «поджоге рейхстага»! В конце концов пришлось пригласить его на допрос и «при попытке к бегству» пристрелить. Это случилось где-то южнее Берлина. В общем, вы понимаете!..»
Мы откинулись на спинки стульев и, занятые своими мыслями, немного помолчали. Значит, этот «благороднейший» граф был убийцей, как и все они. Какой позор сидеть с таким человеком за одним столом, подумал я…
Потом он стал мне рассказывать про Эрну Грун, жену генерал-фельдмаршала и военного министра фон Бломберга. Его трясло от хохота. «Знали бы вы, какое это было наслаждение для меня и для Геббельса. Мы выложили на стол генерала Кейтеля, зятя Бломберга, пять фотографий этой дамы из архива полиции нравов. По обычным представлениям об офицерской чести после такого скандала старику Бломбергу оставалось только одно: пустить себе пулю в лоб. Обычная отставка не могла смыть с него такой позор».
После полуночи Хельдорфу захотелось перекинуться и картишки. Мы сыграли, не скупясь на ставки. Граф почувствовал себя в родной стихии и без труда выиграл. Наконец мы встали. Прощаясь, он предложил мне встретиться, чтобы поиграть снова. Однако больше я его не видел. После неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года волна террора захлестнула и его. Графа расстреляли точно так же, как он сам расстреливал сотни людей. Да и вообще после 20 июля стулья многих завсегдатаев ресторана «Тэпфер» опустели. Остальных объял смертельный страх, и, поднимая тосты, они, заикаясь, бормотали: «Хайль Гитлер!.. Мы победим!..»