Вечер мы провели в узком кругу друзей. Кто-то предложил тост в знак одобрения моего добровольного ухода из автоспорта. Я кивнул и выпил, не ощутив никакого раскаяния. «Теперь твоя нога не ступит больше в стремя норовистого мустанга, — подумал я, — и слава богу, а то еще свалишься с седла и сломаешь голову!»
Я не стал предаваться грустным раздумьям и решил приступить к литературной обработке моих воспоминаний. Тугой ветер гонок еще свистел в моих ушах. Мой большой опыт, все, что я пережил на арене жизни и за ее кулисами, должно было лечь в основу моей книги, задуманной и для молодого, и для зрелого читателя. Работать я начал уже осенью 1950 года. Кому же я мог предложить эту книгу? Я вспомнил о своем старом знакомом гамбургском издателе Ровольте, с которым сразу же связался. Горячо одобрив мой замысел, он предложил мне в свой ближайший приезд в Мюнхен встретиться для обстоятельного обсуждения моих литературных планов.
Через месяц, когда Ровольт оказался в «баварской метрополии», мы подробно оговорили взаимные обязательства и заключили договор.
Ободренный этим удачным началом, я с удвоенным рвением принялся писать книгу под названием «Борьба за метры и секунды».
Глава XX
Ошибка или цель?
В первый день рождества среди доставленной мне корреспонденции я обнаружил приглашение на зимние спортивные игры в Оберхоф.
Оберхоф?..
Я внимательно пригляделся к марке на конверте, к бланку письма, несколько раз перечитал подпись: Фред Мюллер, председатель Германского спортивного комитета.
Я не знал никакого Фреда Мюллера, а про Оберхоф мне было известно, что этот городок находится «там», в той части Германии, где правят «красные» и где, по сообщениям западногерманских газет, царят не только голод и нищета, но и страх. Почему же вдруг это почетное приглашение? И какое я мог иметь отношение к зимним спортивным соревнованиям в Оберхофе? Я никогда не прыгал на лыжах с трамплина, а в качестве любителя-слаломиста едва ли мог бы привлечь чье-либо внимание. За все время моей спортивной карьеры зима всегда была для меня временем отдыха, и только.
Жена отнеслась к приглашению скептически. Что же до друзей, то одни недоуменно разводили руками, другие советовали воздержаться от поездки. Я снова столкнулся с бюргерской непримиримостью к малейшим знакам симпатии к Восточной Германии.
Вдруг я вспомнил свою подпись под Стокгольмским воззванием. Вероятно, этим все и объяснялось, видимо, именно поэтому Спортивный комитет и прислал мне приглашение.
Мне было очень интересно посетить «другую Германию», и я решил не обращать внимания на всякие «охи» и «ахи», раздававшиеся вокруг меня. Да и чего мне было бояться, я давно привык рисковать. Прежде всего меня разбирало любопытство: как ведут себя «тамошние» немцы? Тоже громко воспевают немецкое прошлое?..
На берегах Штарнбергского озера лежал глубокий снег, когда мы уселись в машину и двинулись по тщательно разработанному маршруту на Оберхоф.
Очутившись по ту сторону западногерманского шлагбаума, мы с трудом подавляли охватившее нас беспокойство. Мы ехали по «ничейной земле» и вскоре остановились у другого шлагбаума. Солдаты-пограничники отнеслись ко мне без особой симпатии и сверлили мои документы более чем критическими взглядами.
Первые деревни, поплывшие нам навстречу, казались серыми, словно оправдывая заявления наших газет, утверждавших, что именно серый цвет и определяет сущность всей «Восточной зоны». Но это, конечно, не могло побудить меня повернуть обратно. Подумаешь, серые деревни! Разве их вид отражает дух этой части Германии?!
Наконец Оберхоф — заснеженное уютное местечко, кишевшее бесконечным количеством чрезвычайно подвижных и деловитых людей, ничуть не похожих на ленивых курортников. Я спросил, куда бы мне обратиться, и меня направили в Оргбюро.
Вскоре я пристроился в хвост очереди терпеливо ожидающих молодых людей, одетых, на мой «западногерманский взгляд», скажем прямо, не слишком шикарно. Через какое-то время я оказался у стола, за которым сидела девушка. «Тебе куда?» — спросила она так просто и неофициально, что я почему-то испугался. Вместо ответа я протянул ей свое приглашение, и тогда она велела мне «доложиться» коменданту какого-то общежития, как мне послышалось «имени Строганова», а в действительности имени Стаханова. Мне было знакомо пикантное мясное блюдо, названное в честь русского графа Строганова, но про Стаханова я не знал ничего.
Прежде всего меня неприятно поразило, что девушка за столом фамильярно обратилась ко мне на «ты». Вообще здесь каждый казался каким-то «ты» — и ничем больше. Расскажи я это моей матери, она онемела бы от шокинга. А штарнбергские кумушки, узнав об этом, наверняка злорадно сказали бы мне: «Так тебе и надо! Ведь мы тебе все предсказали, только ты не хотел нас слушать».