Издаваемая американцами «Нойе цайтунг» поручила одному из своих ведущих журналистов, некоему Отто Штольцу, раздраконить меня со всех сторон. «Сверчок, забывший о своем шестке» — так озаглавил он свою статью. Господин Штольц мастерски владел языком угроз: «И если, пользуясь славой своего имени, он побудил хотя бы сотню молодых людей Федеративной республики участвовать в этой демонстрации в качестве статистов, все равно он виновен. В будущем, заклейменный, он будет растерянно блуждать среди людей, которые не считают свободу чем-то относительным…
Вместе с «серебряными стрелами», исчезнувшими с гоночных автотрасс мира, исчезло покровительство семьи и того общественного круга, которое позволяло такому человеку, как Манфред фон Браухич, воспринимать жизнь только со спортивной стороны».
Если бы в тот вечер на Клейаллее, выпив рюмку виски, я поставил бы ее на стол и спросил: «Сколько вы мне заплатите, джентльмены?» — этот Отто Штольц немедленно извлек бы из архива первый послевоенный номер «Мюнхенер иллюстрирте» и раздобыл из-под земли материалы о самых сенсационных моментах моей карьеры. Он написал бы вдохновенную поэму в прозе об автогонщике, который ориентируется в жизни с той же уверенностью, что и на гоночном маршруте… Для этого мне только понадобилось бы поставить рюмку на стол и спросить о сумме…
Далее Отто Штольц пророчествовал: «Но теперь московский режиссер всего этого спектакля не предложит Браухичу новый ангажемент. Браухич уже не в спросе — выяснилось, что его притягательная сила совсем не так уж велика».
Однако Штольц проглядел главное: ведь именно эта «притягательная сила» и побудила его и его хозяев по-святить мне целую тысячу слов в политическом разделе «Нойе цайтунг». А сколько слов они уделили бы мне в спортивном отделе в случае моей победы на треке АФУС?..
Я вырезал эту статью, приложил ее к коллекции моего брата и подумал, что ведь и он, в сущности, не в особенном восторге от моих дел. Я решил сам собирать отклики прессы на тогдашний период моей жизни.
Моя мать и Гаральд не обращали внимания на всю эту фабрикацию общественного мнения вокруг меня, видимо полагая, что со временем я сам избавлюсь от своих «заблуждений». Иногда мать очень мягко и с большой доброжелательностью спрашивала меня: «Веришь ли ты, дорогой мой, что поступаешь правильно, отдавая столько времени и сил этим пролетариям? Славу богу, твой отец не дожил до дня, когда его сын стал якшаться с «красными». Пусть тебя не удивляет, что порядочные люди отвернулись от тебя и от твоей жены».
Мы и в самом деле попали в какую-то изоляцию, и часто это угнетало нас. Еще в армии я в одиночку восстал против сытого и самовлюбленного мещанства и теперь в своем внутреннем мятеже против всякого реакционного старья опять оказался один.
Через некоторое время ко мне пришли спортсмены-мотоциклисты и попросили совета, как получить право участвовать в соревнованиях, проводимых в ГДР. Тогда спортивные встречи между Востоком и Западом были более чем редки, хотя спортсмены обеих сторон проявляли к ним огромный интерес.
Еще 27 мая 1951 года Германский спортивный союз и его секции постановили допускать «спортивные контакты с «Восточной зоной» в каждом отдельном случае по особому разрешению». Соответствующие заявления просто клались под сукно, и поэтому такие контакты почти не практиковались.
Я серьезно задумался, как помочь делу. В итоге многих разговоров на эту тему у меня сложилось твердое мнение о целесообразности создания специального Комитета по межгерманским спортивным связям. Хоть я и предвидел несомненные и немалые трудности, все же при поддержке друзей я учредил такой комитет.