САША
Мы лежим, как два выброшенных на берег штормом — мокрые, перепутанные, живые.
Её сердце бьётся под моей ладонью — быстро-быстро, будто пытается вырваться и убежать в темноту.
Но я не отпущу.
Не знал, что можно так дышать — когда в груди не тяжёлый свинец усталости, а что-то лёгкое, почти смешное.
Не знал, что пальцы могут так дрожать — не от адреналина, а от того, как её кожа под ними покрывается мурашками.
Не знал, что можно так бояться — не смерти, а того, что скоро надо будет встать с этой кровати и уйти.
Я целую её веки, чувствую, как она засыпает и улыбается.
Не хочу больше приказов.
Не хочу этих дурацких звёзд на погонах.
Не хочу мира, где нет ее рядом.
Как теперь жить без нее, без всего этого.
Проснулся — а она спит, прижавшись к моему боку. Спина голая, на лопатке след от моих зубов.
И я... лежу, боясь пошевелиться.
Потому что если она откроет глаза — увидит, что я смотрю на неё как завороженный .
Всю жизнь в казармах спал — а тут простыни пахнут ей.
Она шевелится под моей ладонью, как котёнок.
Вся как шёлковая — что за идиотскую фразу вынесло-то?
Теперь мой язык знает её вкус, пальцы помнят, как дрожит её живот, а в ушах — эхо её стонов.
Я навеки твой...
Что ты со мной сделала? Девочка моя...
НАТАША
Утро началось с его губ на моей спине — тёплых, чуть шершавых, будто он не спал вовсе, а только ждал, когда можно будет снова прикоснуться.
Я притворилась спящей, продлевая этот момент:
— Ты уже проснулся? — прошептала, чувствуя, как его рука скользит по моему боку.
Он не ответил, только прижался губами к моей лопатке — поцелуй, который говорил больше слов.
Солнечный луч пробивался сквозь шторы, разливаясь по простыням золотом.
Где-то за окном кричали чайки, а в номере пахло нами — сексом, его одеколоном, моими духами, теперь навсегда смешавшимися.
Я перевернулась, встретив его взгляд.
— Ты так смотришь, будто я сон, — улыбнулась я, касаясь его щеки.
Он поймал мою руку, прижал к губам:
— Если это сон, я не хочу просыпаться.
И в его глазах, обычно таких твёрдых, было что-то новое — уязвимость, которую он никому не показывал.
Мои пальцы скользнули по шраму на его груди — неровному, будто выжженному молнией.
Он замер под моим прикосновением, и вдруг я увидела то, чего никто не видел: в его глазах, обычно твёрдых, как броня, вспыхнула тень.
— Прикрывал товарища.
Его голос был глухим, будто слова застревали где-то глубоко внутри.
— Не спас.
Лежим тихо.
Только наши сердца бьются — его чаще, будто даже сейчас он снова там, в пыли и дыму, где слишком поздно понял, что не смог прикрыть друга.
Я прижала ладонь к его шраму, чувствуя под пальцами горячую кожу.
— Я не знаю, как это — быть не одному, — прошептал он внезапно, и голос его звучал сломано, по-детски.
— Меня оставили у детдома в три месяца. Кормили, одевали, но... никто не обнимал просто так.
Его пальцы сжали мои бёдра так, будто я была единственной опорой в этом мире.
— Я не могу тебя потерять, понимаешь? — он резко отвернулся, но я поймала его лицо между ладонями.
— Лучше вообще не иметь, чем...
Губы его дрогнули.
Он не договорил — не мог. Но я поняла.
Все эти годы он не просто не подпускал женщин надолго к себе.
Он боялся даже представить, что можно проснуться рядом и не быть снова брошенным.
Я медленно прижала его голову к своей груди.
- Ты дома— прошептала я, целуя его висок. — Ты дома.
Он замер, а потом вдруг обнял меня так крепко, что перехватило дыхание. Его тело дрожало, но уже не от страха — а от чего-то нового, чего он не мог назвать.
— Дома... — повторил он хрипло, как будто пробуя это слово на вкус.
И впервые за всю свою жизнь перестал быть солдатом.
Просто стал тем, кто он есть. Моим.
Нашим.
Навсегда.
Его руки сжали мои бёдра так, будто я была якорем в шторм.
— Ты не исчезнешь? — его голос звучал хрипло, почти по-детски.
Я провела пальцами по его щеке — там, где пряталась та самая морщина, что появлялась, когда он сдерживал улыбку.
— Даже если придётся пройти через все твои войны... — мои губы коснулись его шрама, — я буду с тобой.
Потому что ты — мой.
Он вздохнул — глубоко, будто впервые за долгие годы. И в этом вздохе было что-то важнее слов:
- Сдаюсь. Твоя взяла. Я твой. Кажется с первого взгляда твой
А потом просто притянул меня к себе, и в его объятиях не было больше страха — только жадная, безумная надежда.