Солнечные пятна на стене медленно проползли от изголовья к центру комнаты, отмечая неумолимый ход времени.
Мы провели этот день как в сладком сне — смешанные запахи кофе и свежего белья, его смех, когда я пыталась накормить его клубникой, тихий шепот волн за окном.
Но теперь, когда ночь опустилась на санаторий, а в коридорах затихли последние шаги, в его прикосновениях появилась новая интонация — словно он хотел запечатлеть каждую секунду в памяти навечно.
Его пальцы уже во мне — нежно, но настойчиво, как будто я не переставала быть его.
— Саша… — мой голос звучит хрипло, сонно, но тело уже вспыхивает, отзываясь на каждый его жест.
Он входит медленно — так, чтобы я почувствовала каждый сантиметр.
Его грудь прижимается к моей спине, руки обвивают талию, а губы находят шею, обжигая кожу шёпотом:
— Моя. Ты моя. Навсегда
Я запрокидываю голову, чувствуя, как его член наполняет меня, как его пальцы кружат вокруг клитора, вышибая из меня волны удовольствия.
— Да… вот так… — стону, цепляясь за его бедро, вжимаясь в него, растворяясь.
Он движется внутри меня — не спеша, будто у нас впереди целая вечность.
Каждый толчок — глубже, каждый шёпот — горячее.
— Кончай… — его голос дрожит, пальцы ускоряются на моем клиторе.
И я срываюсь — в тишине, в его объятиях, крича без звука, сжимая его так, чтобы он почувствовал мой восторг каждой клеткой.
Он кончает со стоном, впиваясь зубами в мое плечо, помечая.
Падаем на бок, запутанные, липкие, счастливые.
Мы лежали, сплетённые, как корни одного дерева — его рука на моей талии, мои пальцы в его волосах.
Тишина. Только наши сердца, стучащие вразнобой, будто уже чувствовали разлуку.
— Ты… уезжаешь, — прошептала я, не вопрос, а констатация.
Он втянул воздух, как будто хотел сказать что-то, но вместо слов прижал меня крепче, впиваясь губами в моё плечо.
— Полгода, — его голос хриплый, но в нём трещит что-то хрупкое. — Всего полгода.
Я зажмурилась, чтобы не заплакать.
Он перевернул меня, вглядываясь в глаза так пристально, будто хотел впечатать себя в мою память.
— Я вернусь. Потому что теперь у меня есть ты
НАТАША
Наш прекрасный отпуск подходил к концу.
С каждым днём время становилось всё более коварным — оно то растягивалось, как карамельная нить, позволяя нам насладиться каждым мгновением, то вдруг сжималось в кулак, напоминая: осталось совсем немного.
Мы просыпались и сразу ловили себя на мысли: "Это одно из последних утренних солнц, которое мы видим вместе здесь".
Завтрак, который раньше был просто приятным началом дня, теперь казался ритуалом — мы растягивали его, как могли, словно боялись, что, вставая из-за стола, сделаем шаг ближе к расставанию.
Я ловила себя на том, что разглядываю его — запоминаю, как он щурится от солнца, как смеётся, откинув голову назад, как его пальцы небрежно стучат по столу в такт музыке.
"Запомни это", — шептал какой-то внутренний голос.
"А вдруг потом что-то изменится?"
Вечера стали тише. Мы всё чаще замолкали посреди разговора, погружаясь в свои мысли.
Море, которое раньше будило в нас азарт и желание нырять в волны, теперь казалось грустным.
Мы шли вдоль берега, и я незаметно прижималась к нему крепче, как будто боялась, что завтра его рука уже не будет обнимать меня так же.
А потом наступала ночь. Мы лежали, прислушиваясь к шуму прибоя, и я думала о том, как скоро этот звук останется лишь в памяти.
Как скоро мы снова будем в разных городах, в разных жизнях.
Как телефонные звонки заменят смех за одним столом, а сообщения — тёплые объятия.
И от этой мысли на глаза наворачивались предательские слёзы.
Но я быстро их смахивала — не хотела, чтобы он видел.
Ведь пока мы ещё здесь. Пока мы ещё вместе.
А значит, нужно успеть прочувствовать всё до конца.
После ужина он вошёл с огромным букетом — розы, пионы, что-то нежное и белое, чего я не знала названия.
Огромные, пахнущие летом — будто хотел заткнуть ими все дыры в моей памяти, чтобы я забыла, что завтра нам нужно разъезжаться.
Глаза его горели, как у мальчишки, вручающего первую в жизни валентинку.
— Это… так красиво? — засмеялась я, принимая цветы, но он уже притянул меня к себе, губы нашли мои.
Мы целовались, говорили обо всём — о море, о звездах, о том, как пахнет степь после дождя
Он говорил, я слушала, заворожённая.