Шаг за шагом она отступает, так тихо, насколько могла.
— Именно так, моя хорошая, — не переставал сыпать ласковыми словами, однако: — Твою мать!
Давид резко оторвался от тела и поднял глаза на Еву. Их глаза встретились, но она не узнала его: лицо превратилось в ту картину с расплавленными часами. Сглотнув, Ева продолжает медленно отступать, но голос орёт:
— Беги! Беги, дура!
Но Давид, с его мерзким лицом, оказался быстрее зрения и сильнее. Вот секунда, и Еву впечатало в стену с такой силой, что треск в голове показался не воображением, а хрустом черепной коробки. Но Ева не корчила рожи боли, она широко распахнутыми глазами следила за каждым движением нападающего.
— Давно не виделись, — говорит кривой рот в шею Евы.
Её ноги оторваны от земли, сама прижата к стене одной рукой Давида.
— Ты, — говорит Ева, — на труп похож.
Это замечание оскорбило Давида, и теперь её тушка полетела в противоположную стену, где ударилась спиной и приземлилась вниз головой.
— Впусти меня, — шепчет голос, — впусти. Давай, захоти меня. Захоти же!
— Тебе досталась хорошая тушка, — шаткой походкой Давид приближается к Еве и наклоняется, — тебе слишком повезло. Меня это злит.
Ева не чувствовала боли, только перемену в пространстве и резкое давление со всех сторон, именно поэтому схватила нож и сделала безумную вещь: всё также лёжа у стены, задрав ноги, воткнула нож в шею склонившегося явно-не-Давида.
«Мои дела плохи» — думает Ева, когда он спокойно достаёт нож и машет им перед её носом.
— Наверное, тушка строптивая, — ухмыляется кривое лицо, — так и не впустила тебя в свою головушку.
И нож летит в голову Евы. Она успевает скатиться кубарем и ногами оттолкнуть его, но это всего лишь секундная отсрочка.
— Если не впустишь, — уже угрожает голос, — он убьёт тебя, а я буду пользоваться твоим телом. Представь, чего я натворю. Ты уже не помешаешь, ты сдохнешь, если не впустишь сейчас…
Это всё жалкие угрозы, на самом деле вместе с ней умрёт и он. А он не собирался так быстро умирать, а главное, не собирался проигрывать этой жалкой твари. Эта самая тварь, что сидела в Давиде, была его коллегой. И правда в том, что каждый из них готов друг другу глотки перегрызть чисто из скуки. Как сейчас.
— Твоя проблема, без четверти три, всегда была в том, что маленький и жалкий. Строишь из себя дипломата с тушками… — рассусоливал Давид, подбираясь к Еве, что отползала назад.
— Впусти меня, — умоляет голос, — я прошу тебя, впусти.
— Как? — шепчет окровавленными губами.
А действительно, как? Как ей захотеть, если она даже не знает, что это такое, что значит желать чего-то?
— Вцепись в жизнь! — приказывает голос.
«Вцепиться»? Тут глаза Евы замечают своё расплывчатое отражение в хромированной поверхности стола, а рядом с ней безумное лицо, не скрытое капюшоном.
— Как ты? — шепчет Ева, видя в бледном худом лице что-то, чего сама никогда не испытывала.
— Да, — отвечает.
— Что, со-су-нок, пытаешься с тушкой договориться? — ухмыляется Давид, присаживаясь перед ней на корточки. — Нихрена не выйдет, тушка сильная, а вот ты…
Наверное, именно отражение лица её сумасшествия толкнуло Еву в пропасть. И имя этой пропасти — боль.
Как только она почувствовала это всем своим телом, когда голову будто распирает, шею и грудь жжёт, она закричала. Впервые искренне и громко, от души, которой не было. И вот теперь она сторонний наблюдатель: её руки и ноги наносят удары Давиду с такой силой, что конечности ломаются, как веточки.
— А я, — говорит мужской голос её губами, — отправлю тебя домой! Передай нашим «привет».
Рука Евы проламывает грудь Давида и с лёгкостью выдёргивает рёбра.
А теперь ужас, страх, адреналин затопили Еву. Она не понимает, но чувствует. Так много и сразу!
— Хватит! — орёт она, — Остановись!
Но нет, её руки не останавливаются, и как только добрались до живого сердца…