И чтобы не казаться совсем оленем, напоследок умыкнул кассу прямо из-под носа у застывших продавцов и консультантов ювелирного магазина, а на выходе заприметил красивейший серебряный браслет.
– Красивый, правда? – постучав пальцем по витрине, спрашивает Еву, но та упорно молчала. – Очень. Но мы его не возьмём, не сочетается серебро с моим прикидом.
Сидя с ним в одном теле, постоянно хотела ударить себя по лицу, но руки-то её больше не слушались. Спасибо, за возможность говорить.
Выйдя из магазина с полными карманами денег, развёл руки в стороны, потянулся со щенячьим писком и восторгом. Трижды хлопнув, вернул времени его ход. Толпа мгновенно ожила, капли посыпались на голову, облака, тяжёлые и грязные, низко тянулись над городом.
Это огромный город, но ведь никто не заметит, что больше чем на пять часов он застыл. Ева зла, но бессильна. А ещё она удовлетворена, с искоркой счастья, которую не понимает, потому и не признаёт.
– Прекрати дуться, – говорит ей. – Я вот на тебя обижен, даже немного разочарован, но не веду же себя, как козёл. Забочусь о тебе… Давай же, поговори со мной.
– О чём? – сдалась Ева. – Чтобы ты снова посвятил меня в свои планы?
– Нет или да, как разговор пойдёт. Но и ты пойми, кроме тебя у меня нет собеседника.
Именно поэтому оставил ей возможность говорить, чтобы не чувствовать себя одиноко.
– Неплохо ты придумал. У тебя и упаковка есть, и собеседник, что ещё хочешь?
– Честно? Помыться.
Он действительно вернулся в отель, где спокойно вошёл в номер. Никто из персонала не додумался проверить, как так получилось, ведь номер не простой, таких гостей не беспокоят.
Впервые Ева чувствует контраст между холодной улицей и тёплым помещением, когда тело оттаивает и расслабляется. И самое интересное для неё – это лёгкая усталость, которую недавно олень назвал «приятной».
– Ты можешь ненавидеть меня, – говорит Ева из отражения в зеркале ванной номера, – но ведь всё закончилось как настоящее свидание. Вкусная еда, прогулка и мы вдвоём в номере отеля.
Ева видела себя. Только зеркала показывали всю суть: она, только она была «в себе», а он спокойно расхаживал в отражении, но сейчас ему нравилось стоять над ней, пугать своей уродливой рожей.
– Почему ты такой? – неожиданно для него спрашивает Ева.
– М? – вскидывает брови и разглядывает себя. – Ты же знаешь.
– Не ври, ты мне этого не рассказывал.
Тяжело вздохнув, продолжает поправлять оставшиеся волосы.
– Снова это недоверие... Не так уж часто я врал, всего один раз. И ты сама сказала, что меня будто собаки грызли, так оно и было.
Раньше она бы кивнула и пошла по своим делам, но теперь появилась жилка любопытства, которая тянула узнать больше, даже о нём.
– Почему?
Единственная уцелевшая бровь приподнялась:
– Ты что, хочешь поговорить обо мне? А может, даже узнать меня?
Даже если и так, какая разница? У неё всё равно выбор не большой.
– Да, хочу узнать, кто ты такой. Ты же соврал, когда говорил, что понятия не имеешь о своей жизни?
Вместо того чтобы выдумывать, он притащил пуфик к зеркалу, чтобы теперь Ева сидела на нём, а он в отражении отошёл к стене и сел на пол, вытянув ноги. Сквозь рваную одежду видела кусочки тела, такие же уродливые, как и лицо.
– Скорее, недоговорил, чем соврал, – начинает. – Не всегда приятно вспоминать прошлое, особенно если из-за него я оказался здесь.
– Но почему это произошло? Неужели все люди, что отвратительно и не по совести прожили, становятся как ты?
– Не думаю, – тянет. – Чингисхана не встречал, даже Гитлера. Но ходит слушок, что в наши ряды приходят только те, кто творил зло осознанно. Ну, знаешь, тот же Чингисхан был убеждён, что поступает правильно, три тысячи оправданий и все прокатили. А я знал, но всё равно был скотиной.