– Серьёзно? – усмехнулась Ева. – Вот так просто умер и вернулся?
Жёлтые зубы показались из-за ухмылки, когда он, откинув голову назад, следил за Евой.
– Ничего себе просто! – рассмеялся. – Дорогая, вся моя жизнь – это сплошное разочарование. Родился в нищете, вырос в голоде, нахрен не нужный не то что родителям, даже Богу, на которого так молился. Но стоило мне начать брыкаться, почувствовать себя человеком, совершить пару косяков ради собственной выгоды, так меня сразу решили наказать! И не абы как, а голодными собаками. Что-то вроде хорошей шутки, когда вечно голодный умирает от чужого голода.
Всегда он так: никогда не говорит прямо и по факту, ходит вокруг, туманно и расплывчато пудрит ей мозги.
– Так если ты жил, – сворачивает Ева, чтобы вынудить хоть что-то, – какое имя у тебя было?
Ухмыляется, хмыкает, встаёт на ноги и подходит, чтобы встать за спиной и нависнуть.
– Дорогая моя, – шепчет, – у меня не было тех, кто мог дать мне имя. Но сейчас меня зовут Без четверти три, и другого я не знаю.
Игра света на одном глазу, пока второй никак не открывался, пугала Еву. Когда так близко, сердце уходило в пятки от одного его вида. И он это видел, поэтому, чтобы прекратить расспросы, выпрямился:
– Я хочу помыться.
Уже не было зеркала, снова потеряла его из виду. Но пока именно он нежился под горячей водой, Ева пыталась уложить его слова: не дали имени, но отдали собакам. Чего такого можно сотворить, чтобы оказаться на его месте? Не могла определиться: то ли он несчастная душа, то ли больной психопат.
И вместо того, чтобы остаться в номере, он до скрипа вымылся, почистил зубы, тщательно обтёрся мягким полотенцем, не забыв понюхать – пахло чайной розой. Нацепил на себя одежду и упорхнул в ночной центр.
– У всех городов ночью особая романтика, – объясняет Еве. – Я тебе всё покажу.
Он хотел, чтобы она не увидела, а почувствовала эту атмосферу так, как чувствовал он. Разумеется, каждый его день самый лучший, потому что это последняя жизнь. И он старался взять всё, что она ему даст.
Ева же, пусть и ненавидела его головой, но всей душой, как говорится, ненавидеть не могла. Да, он делал вещи, о которых никто не подумает, вытворял что взбредёт, разрушил её жизнь. Но самое интересное, что за время, когда он появился, её дни приобрела нечто, отчего появился смысл.
Он останавливается, уже сытый впервые честно купленной едой, на парковке. Смотрит на женщину с сыном. Они ждали кого-то.
– А с ней что не так? Тоже скажешь, вселился нечестивый дух? – усмехнулась Ева.
– Дорогая моя, уже шутить пытаешься, – поддерживает настрой, только потому что сегодня она ему нравится. – И нет, про неё не скажу.
Про неё?
В нескольких метрах от женщины припарковалась машина с двумя мужчинами. Один вышел и закурил, другой помахал ей через стекло, на что она кивнула. А после продолжила разговаривать с сыном.
– Ты про ребёнка? Нет, ты не будешь убивать ребёнка, – шепчет, чтобы никто из прохожих не услышал, – это уже слишком.
– Какая разница, ребёнок или старик, всё равно его там больше нет. А вот жадная душонка есть. Но ты не бойся, – успокаивает Еву. – Его трогать не буду, он вроде как… мой товарищ. Помог найти тебя.
– А разве ты не сразу в моей голове поселился?
Качает головой, разглядывая картину на парковке.
– Нет. Ты мне, если смотреть в целом, не нужна, чтобы убивать их, – кивает на парнишку, в котором, как оказалось, не было ребёнка. – Но без тебя мне было бы плохо, скучно, тоскливо и безвкусно.
Рядом с парнишкой, что когда-то привёл его к Еве, стояла Татьяна Фёдоровна в ожидании такси для сына.
– И он будет жить, как её сын? То есть проблем с этим не будет?
Ева решила пропустить мимо ушей его слова, ей вдруг стало тревожно, пока не знала за кого, за женщину или за мальчика.
– Для него нет, но все, кто находится рядом с ним, закончат плохо. Наковальня свалится на голову, неожиданная болячка, с лестницы скатится – всё что угодно, но долго не протянут.