Рядом с ними останавливается такси, женщина посадила сына, напоследок взлохматив пышные волосы. И только после того, как такси скрылось из виду, которое она проводила взглядом, села в машину к двум мужчинам.
– А что дальше? – спрашивает Ева, когда ему надоело стоят на месте.
– А дальше спать, я устал как собака.
– Ты не понял, я про себя. Если я тебе не нужна, то ты уйдёшь, а я буду дальше разбираться со всем, что ты натворил?
– Дурочка, – ласково тянет, – никуда я не уйду. Просто умру, и так уж вышло, что ты вместе со мной, поэтому прекрати бояться последствий.
ГЛАВА 18
Её напарник по безумию ни на мгновение не задумывался о последствиях. Масштаб учинённого им бедлама не важен – его волновала лишь собственная безупречность. Каждый ноготь на руках и ногах был тщательно подстрижен, волосы вымыты и уложены феном, а на запястьях дорогой парфюм, купленный этим утром. На пальце сверкало серебряное кольцо, идеально походившее новому костюму.
Эта утренняя вылазка затеяна не только ради покупок. Ева проснулась в ознобе, с дрожью в руках, и болело не тело. Голод его души заставил выбраться из постели и отправиться на охоту.
Ответ на вопрос, почему он убивает пачками, прост: чтобы насыщения хватило на несколько дней вперёд, чтобы он мог пожить для себя.
И самое мерзкое, что Ева, зная, что погибнет вместе с ним, что из-за него привычный мир рухнул, прониклась его стилем. Но что делать со всеми смертями? Они условились, что людей он не тронет, а эти души заслуживают отправиться на упокой. Часто она говорила его словами, но в глубине души Ева знала: это её собственные убеждения.
В номере отеля, где по возвращению ждал обед под крышкой, заправленная постель и стерильная чистота, он устроил караоке-шоу.
– Ты всегда был таким? – смеялась Ева, носившись по номеру. Из динамика колонки гремела песня, которую он услышал совсем недавно.
В банном махровом халате до пят он выплясывал на кафельном полу ванной. В зеркале она видела его, танцующего, и себя, с улыбкой до ушей. Впервые её голубые глаза светились, казались яркими и даже милыми. Под глазами не было тёмных кругов, на щеках здоровый румянец, а кожа из бледно-серой стала на удивление красивой.
– Может быть, – кривит он жуткую гримасу, которая всё ещё пугала Еву, – но ты почувствуй ритм! Какой глубокий текст, давай, дорогая!
Полы халата развивались от резких движений, но причём здесь нагота, когда всё вокруг бурлило. А он подпевал:
– И он урод, как и ты,
Да, я урод,
Мы все чертовски противны, это круто!
И она танцевала вместе с ним, и каждое его «дорогая» отзывалось в ней. Это не было сценарием секс-игры, лишь ласковое обращение. Она жила долго, но никто и никогда не догадывался проявить к ней нежность. Мать боялась её, а он был хуже и ближе.
Впервые за двадцать три года жизни он чувствовал такую радость. Его не использовали ради силы или больных фантазий, его радость и страсть разделили с ним, как нищие делят последний кусок хлеба. В ней не было жадности, пусть она и боялась его отражения, но всё равно смотрела широко распахнутыми глазами, смеялась вместе с ним. Его дорогая Ева оказалась не просто вместилищем, она стала напарником. И даже на воспоминания о его жизни, где брошенный всеми, он не чувствовал ни капли тепла, плевать.
Плевать ему, что он родился в начале 20 века от больной холерой матери, умершей в родах. Плевать, что он должен был умереть вместе с ней. Плевать на чудо, что он родился здоровым ребёнком. Плевать на каждого, кто шарахался от него, пусть и красивого мальчика. Плевать на отца, что гнал его яростнее всех. Плевать на то, что он всё же вырос. Плевать, что жил, как скот. Плевать, что стал преступником. Плевать на этих собак. Плевать на всё, ведь сейчас, в этот миг, ему повезло, как никогда прежде.
Но он не собирался чахнуть весь день в четырёх стенах, ведь за окном кружились первые снежинки. Да, он таял и превращался в грязь, но какая разница – такого он уже может не увидит.
Когда Ева при полном параде уходила из номера, забыла выключить телевизор. Там шло шоу, а в углу экрана её фотография.
За пару часов, пока он выплясывал, произошло куча изменений. Началось с того, что каждый прохожий пялился на неё, даже обходили стороной.