Протянув руки, он сделал шаг к патрульному. Глаза его подняты на билборд, но смотрел не на фото, а на время: 14:12. Он не боялся, знал, что ещё немного и он снова будет гулять, как и хотел.
– Чего встал? – спросил он патрульного, который даже не шелохнулся. Сделал ещё шаг, переступая через корчившегося от боли парня, и тычет протянутыми руками, – Давай, вы же хотите двойную премию, повышения. Сможешь-таки приударить за той цыпочкой.
Бредила ли она? Никто не знал, кроме полицейского, надевавшего на него наручники.
Обычное ДТП превратилось в поимку преступника. Обе машины ДПС сорвались с места аварии и понеслись через город с бешеной скоростью. Ева сидела сзади и смотрела в окно, пока её раскачивало из стороны в сторону от резких поворотов.
– Спасибо, – искренне шепчет, ведь она не ждала от него честности.
– Не стоит, дорогая, – усмехнулся он, – но я сделаю тебе ещё один подарок.
За стеклянной решёткой спереди бурно что-то обсуждали, звонили кому-то десятки раз, пока не получили указание – доставить задержанную в главный участок.
Владимирович, которому в ту же минуту сообщили о поимке Самойловой Евы, выбежал из кабинета, чтобы заорать во всё горло:
– Подготовить третью комнату для допроса! Живо!
– Поймали? – удивился Николаевич, вернувшись с перекура.
– Сейчас доставят, – у старшего колотилось сердце так, что сил ждать не было и сам побежал в третью комнату.
– Ты что делаешь? – погнался за ним Николаевич.
В третьей комнате было пуленепробиваемое двустороннее стекло, железный стол, вмонтированный в пол, и железная петля для наручников. Но Владимирович хотел создать у Самойловой ощущение, будто она в аквариуме, оказать такое давление на психику, чтобы у неё не осталось сил сопротивляться. Владимирович знал, что эта девка будет изворачиваться, и допрос предстоит долгий. И чтобы время казалось ей бесконечным, он сорвал часы со стены над дверью.
В четырнадцать тридцать пять весь полицейский участок, гудевший, как улей, затих. Вели Самойлову Еву. Её не тянули, не заламывали руки, те были спокойно сцеплены спереди. Гордая, с твёрдой поступью, она шла так, будто сама решила, смотрела так, что сразу становилось ясно – она не сядет.
И стоило её взгляду встретиться с глазами Владимировича, как тут же улыбнулась и подмигнула.
ГЛАВА 19
Владимирович сидел в кабинете, напрочь забыв о своей ненависти к сигаретному дыму, который Николаевич выпускал в распахнутое окно. Управление обоим проело плешь: из Самойловой нужно вытянуть имена участников убийств, их полного описания и опознания. Единственная адекватная версия – за ней стояла группировка. Слова Николаевича о демонах и мутантах к делу не пришьёшь.
– Как думаешь, – спросил Николаевич, – почему все говорят, что у Самойловой мужицкий голос?
– Она же проститутка, – напомнил напарнику Владимирович, – у них это стандартная комплектация.
Николаевич сомневался, что она действительно проститутка. Больше десяти лет торговли собой, и ни намёка на лице.
– И всё же, – не унимался Николаевич, – как она объяснит убийство в ресторане и тот «пожар» в тот же день?
– Да плевать мне, – пробормотал Владимирович, – а вот как изворачиваться будет, ума не приложу.
– И даже адвоката не захотела.
– А смысл? Думаешь, кто-то захотел бы вести её дело?
Цокнув языком, Николаевич понимал: у них не улики – железобетонные доказательства. Её каменное лицо не выходило у него из головы. Не видел он таких спокойных преступников: ни злобы, ни наглости, даже страха. Но чего он не мог не отметить – красоты девушки. В его вкусе.
Владимирович же всё пытался вспомнить не встречал ли раньше Еву. Сколько ни вертел в памяти – пусто.
И только из-за этой мелкой детали они решили, что на первый допрос пойдёт один Владимирович, а Николаевич будет наблюдать из-за стекла. Самойлова шесть часов сидела в допросной, мариновалась, а они в это время получили от Тани ещё один конверт с кипой бумаг и фотографий.
Этим утром кто-то ворвался в молитвенный дом и прикончил семь человек. Почерк, точнее, способ убийства голыми руками, проломленные головы и вывернутые конечности, тот же самый. Таня весь день провела, собирая людей по кусочкам, а они опрашивали двух свидетелей, которые в унисон твердили: была одна девушка, сильная, как дьявол. Убила всех, кроме них. Потому что, цитата, «они – люди».