Описать не смогли, только длинное пальто и тёмные волосы, остальное будто пеленой затянуло – слишком быстро летала, снося головы. Тогда Николаевич заключил:
– Накурились сектанты и порешили друг друга.
В это можно было бы поверить, но снова это «одна девушка» не давала им покоя.
Таня влетела в кабинет, от неё поднимался пар уличного холода.
– Вы уже придумали тактику? – с ходу спросила она.
– Пока по фактам будем работать, – ответил Владимирович, поднимая стопку фотографий с мест преступлений и камер.
– Это правильно, – выдала быстро, вешая пальто на вешалку. Вся нервная и возбуждённая, вдруг заявила: – Сумасшедший день. Класс Сашки поехал на экскурсию, так автобус занесло и перевернулся. Так нельзя, но, слава богу, мой заартачился и никуда не поехал. И репетитор по математике занятие отменила – онкологию нашли. Бедная женщина.
– И всё за один день? – удивился Николаевич.
– Вот именно, – выдохнула Таня, наконец успокоившись, – пришлось сюда Сашку привезти… Мы, кстати, у Веры были. Сашка хоть и корчит рожи со своим переходным возрастом, но явно скучает.
Вера – жена Владимировича. Так уж получилось, познакомились, когда Вера ещё работала медсестрой. Потом стали чаще видеться через Владимировича. И когда у Тани не получалось из-за работы забрать Сашу поздно вечером, на выручку приходила Вера. Жалела его жена мать-одиночку.
– И как она?
Владимирович уже второй день не мог дойти до больницы и проведать жену. Козёл, конечно, сам понимал, но Вера не первый год замужем за следователем, даже не обижалась.
– Идёт на поправку, не беспокойся, – сказала Таня и вылетела, чтобы привести Сашку, оставив дверь открытой.
– И давно вы семьями контачите? – спросил Николаевич.
– Давненько. Случайно получилось.
– И как тебе её Сашка? – вдруг спросил Николаевич, – Лично я терпеть не могу мутных детей.
Усмехнувшись, Владимирович поднялся, взял бумаги, молча говоря напарнику: начнём.
– Сашка недавно таким стал, слышал же: переходный возраст в голову ударил. А так, юркий и болтливый пацанчик.
Этот самый юркий встретил их таким ледяным взглядом, что Николаевича передёрнуло. Нет у него детей, но таких и даром не нужно.
– Вызови такси, – спорил он с матерью, – я не собираюсь здесь сидеть и ждать.
– Саша, – шипела на него Таня, терпение у неё не бесконечное, жаль не била, – я ненадолго. Посиди спокойно.
Сжимая плечи сына, наклонилась, чтобы быть с ним на одном уровне, чтобы убедить, чтобы не выносил мозг, наконец.
– Ты меня слышишь? – перебил пацан. – Я хочу уйти отсюда. И тебе советую.
– Саша! – одёрнул Владимирович, почувствовав желание влепить парню отрезвляющую отцовскую затрещину. – За языком следи.
Саша на самом деле был единственной любовью Тани, самым настоящим сладким мальчиком, но этот бунт гормонов испортил парня.
– И тебе, – ухмыльнулся Саша Владимировичу, – тоже советую: вали отсюда.
– Замолчи! – дернула она сына за руку. – Хорошо, поедешь домой. Но как только я вернусь, будь готов: по заднице отхожу так, что имя своё забудешь.
Видно по его наглой роже, что ничего ему не будет.
– Мутный парень, – повторил Николаевич, когда Таня повела его на выход.
Они пошли в комнату номер три. По пути Николаевич поделился с напарником:
– ДПС-ник, который её привёз, распинался, что она при задержании сломала руку напарнику не в суставе, а кость, – и показал на себе, хватаясь за середину предплечья.
– Да ну? И чем она его так?
Вместо слов Николаевич поднял руку и махнул перед носом Владимировича. И снова этот бред.
– Они там бухие все?! – Ляпнув дверью, вошли в смежную с допросной комнату.
Отсюда из-за стекла прекрасно было видно Самойлову, сидящую боком к стеклу. Руки и ноги прикованы к столу – для безопасности допроса. Пусть Владимирович и не верил в эти бредни, нутром все равно опасался.