— Самойлова Ева, Пётр Александрович, конкретно поехавшая.
Тот самый Пётр Александрович, все ещё сонный, только шмыгнул носом, вытирая под ним платком, глядя на высокого следователя с высоты своих ста шестидесяти сантиметров.
— Разберёмся, — пробормотал он. — Вам что-нибудь известно о её детстве?
Вся эта теория о том, что все проблемы родом из детства, всегда раздражала Николаевича. Кого в детстве не воспитывали ремнём? И с каких пор это стало оправданием для убийства?
— Есть письмо из её родного города, — кивнул Николаевич, протягивая три листка. — Но там, кроме краткой сводки, ничего нет. Девка – призрак.
Пётр Александрович кивнул, взял дело, несколько фотографий с мест преступлений. Рассматривал их долго, даже очки надел, прежде чем спросить:
— Вы уверены, что это дело рук одного человека?
— Есть свидетели, на местах преступлений замечали только Самойлову. Камеры зафиксировали только её. И, самое интересное, сама созналась во всех убийствах. А изначально явилась с чистосердечным признанием, утверждала, что проломила голову своему клиенту. Вот этому, – Николаевич всучил фото из мотеля. – Рукой, Пётр Александрович, раздавила череп.
Седые брови поползли вверх, губы сжались в тонкую линию.
— Давайте без мистики, — попросил он следователя. — Экспертизу проводили?
— Кровь на наркотики взяли, завтра будут результаты.
— Внешние признаки?
— Нет, внешне сама адекватность, даже слишком, поэтому вы здесь.
— Говорила о себе во множественном числе или от третьего лица? — Николаевич отрицательно покачал головой. — Хорошо, а Богом или Дьяволом себя не называла?
И снова «нет».
— О себе почти ничего не говорит, Пётр Александрович, только общие фразы, но на контакт идёт, даже не увиливает. От адвоката отказалась.
— Интересный экземпляр, — прошептал психолог. — Это будет долгий разговор, Михаил Николаевич, поэтому можно воспользоваться вашим компьютером и сделать себе кофейку?
За долгую карьеру он повидал множество психопатов: и с манией величия, и больных шизофренией… Но спешить с выводами он не собирался.
Пётр Александрович всегда носил с собой флешку с тысячей разных опросников и диагностик. Опыт подсказывал, что начинать нужно с малого, с чего-то детского.
Тем временем, Ева, как только погасла красная лампочка «Идёт запись», произнесла:
— Это всё? Я ждала большего, как в кино. Чтобы с криками, угрозами, «хороший полицейский» и «плохой полицейский».
Он зевнула, потянулся, глядя на стену, где должны быть часы. Их не было, но он чувствовал – их сняли.
— Дорогая, с тобой не поиграешь. Сразу все карты на стол, еще и утро вспомнила… Как тебе это вообще в голову пришло?
— Я же говорила, что буду честной.
— Где в своих словах ты увидела честность? Идеи у тебя, как у борца за справедливость, но не стоит слишком увлекаться. Даже справедливость – несправедлива.
— Ты старше меня, но говоришь глупости. Признать свою вину – это уже справедливо.
— Конечно, дорогая, вот только все «лавры» мои, но закон хочет наказать тебя, разве это справедливо? Нет… А ты всего лишь дурочка, которая пытается быть хорошей для всех.
— Дурочка? – усмехнулась Ева. – Я всего лишь пытаюсь спасти людей от тебя и при этом подарить тебе свободу!
— Именно это я сказал, — не унимался он. — Тебе придётся сделать выбор, дорогая. Но твоя преданность подкупает. От кого, но от тебя не ожидал.
На самом деле, он был польщен. Никто не пытался встать на его защиту, да ещё в роли защитника человечества. Он привык к всеобщему страху, а тут такая дерзость с оттенком заботы. Его, жестокого убийцу, пытаются спасти? Абсурд. Но как же льстит самолюбию этот человеческий порыв.
— Всё равно я права, — твёрдо заявила Ева. — И пусть меня осудят. Никто из них не знает того, что знаю я.
— Ты действительно веришь в то, что делаешь? – спросил он, с едким цинизмом. – Веришь, что твои действия принесут пользу, а не боль? Мир сложнее, чем тебе кажется, дорогая.