Иногда он говорил вещи, от которых Ева замирала, не зная ответа.
— Я знаю, — сдаваться она не собиралась. — И иногда, чтобы сохранить баланс, приходится идти на жертвы. Я не верю в людей, но не хочу отнимать их жизни. Но верю в твою справедливость.
Что это? Преданность? Нет, не она, он нутром чуял, но что-то в этом ему нравилось.
– Дорогая, ты удивила покойника, – смех с хрипотцой скользнул в воздухе. – Продолжай удивлять этого мертвеца впервые за двадцать четыре жизни.
Она не ответила, лишь её отражение на столе дрогнуло в едва заметной улыбке. Не посмеет произнести вслух, но искра, зажжённая им, давала силы двигаться дальше, несмотря на тьму вокруг.
Но он, словно спохватившись, сменил тему, возвращаясь к насущному:
– Мне нужны часы, – уже в сотый раз прозвучало напоминание. – Даю тебе… от силы, часов пятнадцать. А после я хочу ужин и немного музыки, рок-н-ролла, разумеется. Потом отведать французской... Нет, итальянской кухни, но не современной, чтобы пармезана побольше, но соуса поменьше и прованских трав столько, чтобы нос забило от запаха. Ммм...
Он мечтательно зажмурился, уже планируя в уме каждую минуту отвоёванного у судьбы времени. Ева, как самый честный человек в этом теле, надеялась, чтобы этим идиотам пришло в голову принести хоть какие-нибудь часы. Без них время не остановить, а если он не остановит время, полетят головы у всех, кто попадётся под руку. Она верила обещаниям соседа, но не верила в проблески разума у этих следователей.
Но как бы там ни было, сейчас они здесь, связанные по рукам и ногам, что смешно для него и тревожно для Евы.
Со щелчком включилась запись, и дверь, скрипнув, распахнулась. Отбивая нехитрый ритм пальцами по столу, Ева наблюдала за входящим Петром Александровичем. С кипой бумаг, зажатой под мышкой, и дымящейся кружкой кофе, он неторопливо двигался к столу.
– Здравствуйте, Ева, – поздоровался он непринуждённо, словно начинал беседу со старым знакомым на скамейке в парке.
– Здравствуйте, – улыбнулась ему девушка. – Вы совсем не похожи на следователя.
Пётр Александрович усмехнулся и махнул рукой:
– Не срослось у меня с умом, – постукивает по виску, – быть следователем. Я психолог.
– Ах, вот оно что, – кивнула Ева. – Они хотят проверить меня на вменяемость?
Он водрузил стопку бумаг на стол, поставил рядом кружку и, с тихим вздохом, опустился на стул, сразу же расслабившись на нём.
– На самом деле это стандартная процедура. Каждого на вашем месте проверяют. Но вы не ошиблись, в вашей адекватности сомневаются практически все.
Не прекращая отбивать свой ритм, глаза Евы исподтишка изучали его запястья. А её сосед уже унюхал не только прошлое, но и настоящее этого человека.
– Мужчины вашего возраста не носят часы? – поинтересовалась Ева. – Мне всегда казалось, это ваша традиция. Можно кофе? Меня так долго маринуют, что задница онемела.
– Попросили снять, – не стал юлить Пётр Александрович, приподнимая чашку к её губам. – Всего лишь элемент психологического давления на подозреваемого.
Ева громко отпила из чашки, кивнув и ему, и самой себе. Сосед её, казалось, был готов взвыть от этой нудятины, но продолжал держать слово. Таким послушным не был уже черт знает сколько лет.
– Мариновать человека без времени – слишком просто.
– Для человека, признавшегося в убийствах, без предъявления улик – это может показаться простым, но не для простых смертных. Впрочем, для обычного человека время – главное мерило. И чего же вы добивались чистосердечным признанием без адвоката?
Пальцы Евы не прекращали выбивать ритм, которого она сама не знала, но казалось, он идеально подходил для этого момента.
– А чего я могла добиться?
– Может, признания, славы, успеха?
Не выдержав, сосед Евы хрипло хохотнул, что Ева быстро скрыла за кашлем. Делить одно тело – утомительное.
– Признания путём игры со следствием? – уточнила Ева, на что получила кивок. – В таком случае, предпочту остаться на свободе.
– На свободе, значит, – хмыкнул Пётр Александрович. – А убивали зачем? Ради самого убийства?