Психолог наблюдал за пальцами Евы. Те выбивали «Собачий вальс», но признаваться в том, что узнал мелодию, не стал, чтобы сохранить дистанцию и не тешить самолюбие подозреваемой.
– А что в этом такого? – искренне удивилась она, но это удивление не тронуло психолога. – На войне все убивают ради убийства. И все знают, кого и ради чего, но это почему-то никого не останавливает.
– Но вы, Ева, не на войне.
«Я тоже так думала», – хотела признать она, но понимала: только это ему нужно для очередной галочки в блокнотике, который ещё не достал.
– Тогда у меня закончились оправдания.
Одной фразой она пресекла дальнейший разговор. Продолжать не станет, это Пётр Александрович видел и понимал. Тогда он достал несколько чистых листов А4, протянул один Еве и карандаш.
– И что это будет? – спросила Ева. – Тесты, опросники или понятийный ряд? Но, прошу вас, давайте без ассоциаций, мне этого в школе хватило.
Вся загвоздка была в том, что писать мог только Без четверти три. Захочет ли он играть дальше?
– Нет, давайте начнём со сложного, – подтолкнул ей листочек с квадратным уравнением.
Ева долго играла с ним в гляделки, переводя взгляд с квадратного уравнения на лицо напротив. Она прекрасно помнила школьную программу, а вот её сосед не родился ещё, когда в монастыре, где его приняли из жалости, узнали про уравнения и отрицательные числа.
– Вам через дискриминант или теорему Виета? – уточнила Ева, а её рука осторожно воткнула острие карандаша в бумагу.
– Как хотите, Ева, мы же не в школе.
Её сосед впервые чувствовал себя неуютно. А ещё этот старик, этот жалкий доходяга, совсем не думал о решении уравнения, он думал про его пальцы и «Собачий вальс».
– Тогда пойду простым путём, – сказала Ева. – Я не была отличницей в школе… Пять в квадрате минус четыре умножить на два и умножить на минус семь… Двадцать пять плюс пятьдесят шесть… Вы не могли другое принести? Это похоже на издевательство.
Большинству убийц-ради-убийства это уравнение не показалось таким простым. Но Пётр Александрович пропустил её слова мимо ушей, он заворожённо смотрел на руки и поражался своему открытию. За столько лет практики она не единственная, кто озвучивает каждое своё действие, но первая, чьи руки повторяют за языком, а не наоборот.
– И чтобы вы точно не сомневались в моей обученности, давайте напишу ваше имя?
Ева вопросительно смотрела на Петра Александровича, ожидая ответа. А он только сейчас понял, что забыл представиться, что не он, а она заболтала его, что нарушил самый важный пункт инструкции… Но, несмотря на это, карандаш в руке Евы начал громко вычерчивать его имя. На бумаге вырисовывалось «Бродский», а глаза её всё ещё следили за ним. Вот уже закончено: «Пётр Александрович, 65 лет».
– Покажите мне ваши чернильные кляксы, – предложила Ева. – А можете ещё дать нарисовать часы. Удостоверьтесь в моей адекватности, Пётр Александрович.
ГЛАВА 21
Владимирович мчался сквозь ночь, как обезумевший, выписывая рискованные виражи, обгоняя по встречной полосе. Новость об осложнениях у Веры оглушило его. Страх, липкий и холодный, сжал сердце в тиски, а бешеная пульсация отдавалась набатом в висках. Нарушение закона казалось пустяком перед лицом возможной трагедии.
Но все его терзания свелись к тому, что перепуганной медсестры встретила словами:
– Вы только успокойтесь!
Успокоиться? Одно это слово заставило взбешенного Владимировича ощутить готовность разнести больницу по кирпичикам.
– Что случилось?!
– Несчастный случай, – пролепетала она, нервно семеня за ним. Тревога и испуг метались в её глазах.
– Несчастный случай в больнице? Вы меня за идиота держите? Где она?!
Обычно невозмутимый Владимирович начисто забыл о расследовании, о своём высоком положении. Сейчас он был лишь испуганным мужем.
– Кровать обвалилась.
Словно поражённый громом, он замер на месте. Бешеный блеск в его глазах ещё больше напугал медсестру.
– Что вы сказали?
– Каркас кровати в ногах сломался, – повторила она, задрожав всем телом. – Вера скатилась, а потом на нее лампа упала. Крепление, говорят, не выдержало.