Владимирович сочувственно скривил губы и кивнул, мысленно уже находясь в отделении. На подходе к машине ему позвонил Николаевич. Он включил громкую связь, и все услышали, как тот снова курит.
– Новость такая, – выдохнул в трубку Николаевич, – психолог наложил в штаны.
Таня удивленно выгнула брови, а у Владимировича самого возникло желание закурить.
– Что на этот раз?
– У меня в руках вся биография Петра Александровича. Ева написала ее за пять минут, а после довела старика до ручки. Тут даже есть день, когда он девственности лишился, когда умерла жена и когда его выперли из университета. А выперли за домогательства.
Эта Ева – ходячая катастрофа. Он почти физически ощущал, как она притягивает неприятности отовсюду. А может, она сама есть эта неприятность. Подобная глупость тоже впервые в его жизни.
– И что теперь? Старик совсем плох?
– Да он чуть кони не двинул, Владимирович. Вышел бледный, как полотно. А эта ведьма сидит и лыбится. Может, я совсем скурился, но говорю тебе: мутная она.
– Ладно-ладно, – торопливо пробормотал он, лишь бы не слушать его бредни, – я сейчас буду.
Он сбросил вызов и посмотрел на Таню. Её лицо выражало смесь испуга и любопытства.
– Ничего хорошего, Таня, – вздохнул он. – Совсем ничего хорошего.
– Я с тобой!
Её любопытство и заинтересованность – это, конечно, хорошо, но сейчас она ему не нужна.
– Для чего? Обезболивающее ещё не отпустило, а потом? Не надо геройствовать, Таня. Поехали домой.
Татьяна Федоровна была с ним согласна и не согласна одновременно, но понимала, что он прав. И ещё она убеждена, что переходный возраст Сашки протекает так болезненно только потому, что матери никогда нет дома. Она надеялась своим присутствием достучаться до сына.
Таня жила в старой многоэтажке. Переехала к матери сразу же после смерти мужа. Не из-за денег, а из страха одиночества, боялась утонуть в горе. Такое со многими случается: из матери в алкоголичку.
– Я завтра привезу анализ крови, – пообещала Таня, – до девяти утра.
– Спасибо, – это была единственная искренность за всю встречу.
Владимирович надеялся быстро вернуться в участок и сразу же приступить к продолжению допроса. Пятнадцать минут перерыва затянулись. Старший следователь чувствовал, что их преследует катастрофическая неудача, и эта неудача стала причиной аварии в километре от участка. Его не занесло в каше снега, и даже ночной «гонщик» не подрезал. Просто отвалилось заднее правое колесо. Смешно и забавно было наблюдать, как оно покатилось вперёд Владимировича, под колеса встречного потока.
Нет, он не Николаевич, списывающий все на происки высших сил, которые препятствуют им и защищают Еву. Он верил в совпадения, а совпадения никогда не связаны между собой. Даже если он недавно проходил диагностику подвески своей тридцатилетней «хонды аккорд».
Эту ночь он провёл не с Евой в комнате допроса, а в ожидании эвакуатора. И снова пожалел, что так и не начал курить.
Николаевич, вновь оказавшись в участке наедине со своими мыслями, не мог медлить, обязан войти в комнату допроса. Где-то на полпути борьбы с внутренним замешательством закончились сигареты, дав отличный повод проветрить голову до ближайшего ночного магазина. Вернувшись, вонявший пепельницей, он приготовился шагнуть туда, где бушевала фантазия.
Стекло Гезелла на этот раз казалось единственной защитой от потери лица. Вопреки мнению коллег, он верил Еве или сам сходил с ума. Неважно, как и почему, но он войдёт и докопается до истины, развеет все сомнения.
Громко выдохнув и хлопнув себя по щекам, Николаевич решительно направился к двери допросной. Досадная оплошность – забыл включить запись.
Ева встретила его лёгкой, почти приветливой улыбкой. Вся ее поза словно говорила: «Я не опасна. Я прикована к столу, чего от меня ждать?». Но Николаевич не торопился сокращать дистанцию и садиться за стол.
– Не разумнее ли было надавить на меня всем вместе? – спросила Ева, пока он изучал её. – По одиночке в поле не воин.
– Зачем нам на тебя давить? Ты уже призналась во всех убийствах, да и молитвенный дом приписала себе. Уже не важно, что ты скажешь.