Следователь часто и шумно дышал. Леденящий озноб только усиливался, в голове нарастала паника, как в детстве, когда прячешься под одеялом от чудовища в шкафу. Нельзя закрывать глаза, иначе потеряешь бдительность. Нельзя дышать слишком часто: под одеялом быстро заканчивается воздух. Дышать становилось все труднее, и приходилось собирать всю волю в кулак, убеждать себя, что это лишь воображение, и откинуть одеяло в сторону. Чтобы встретиться лицом к лицу со своим страхом, ведь у страха глаза велики.
Из кармана брюк Николаевич достал маленький белый пульт. Его руки дрожали, что одновременно забавляло соседа и пугало Еву. Она не хотела, чтобы он увидел правду, хотела сохранить секрет ради него самого.
– Остановись, – попросила она, но в её глазах азарт, как у заядлого игрока. – Правда тебе не поможет.
Нервно усмехнувшись, Николаевич решился: одно нажатие кнопки и матовое стекло Гезелла прояснилось, превратившись в обычное зеркало, отражающее всю допросную.
В отражении, напротив Николаевича, стоящего у стола, по левую сторону от Евы стоял Без четверти три. Искалеченный, жуткий и мёртвый.
Николаевич не испугался: он замер на месте, застыв взгляд на зеркале, не моргая, до покраснения глаз, до режущих слез, до крупного кома в горле. Слишком реально, чтобы списать это на галлюцинацию, на уставшее воображение. В том же отражении девушка, молодая и красивая, вылитая Ева, но лицо её выражало испуг и беспокойство. В отражении она держала мертвеца за руку, словно умоляла его остановиться.
Но отражение ожило. Мертвец сделал шаг к Николаевичу. Оцепенение спало, уступив место леденящему ужасу. Выронив пульт, он медленно пятился назад, его глаза метались с отражения в зеркале на то место, где должен стоять этот кошмар. Но в допросной не было никого, кроме него и Евы.
– Если ты продолжишь, – торопливо произнесло отражение Евы, – он умрёт от сердечного приступа!
– И что с того? – мужской бас сорвался с губ девушки. – Он хотел правды, так пусть увидит её. Перестань защищать тех, кто сам ищет смерти.
Николаевич всегда отличался своей нервозностью, этого было не скрыть, но в критических ситуациях он замирал, как кролик, пойманный за уши. Мелкими шажками отступал, стараясь не спровоцировать, чтобы это ни было.
– Я не хищник, – продолжал наступать мертвец, – я покойник, Михаил Николаевич. От кого ты бежишь?
Следователь выхватил пистолет из кобуры и поднял его… не на Еву, а на отражение Без четверти три. Громовой хохот оглушил Николаевича. Он уже забыл, как дышать; дрожащие ноги еле держали его на месте.
– Попробуй убить покойника, – глумиться смеющееся отражение, – почувствуй себя Богом.
Отражение приблизилось вплотную. Тело наполовину скрылось за зеркалом, а лицо повернулось так, чтобы Николаевич смог увидеть голый глаз, лишенный века. Каждый капилляр, рваный кусочек кожи и движение яблока в глазнице.
Хрупкое человеческое сердце не выдержит подобного, но Николаевич держался из последних сил. Правда, разум его уже отказал, рухнув вместе с пистолетом прямо у двери допросной.
– Он умер? – привстало отражение Евы, чтобы бросится к напарнику.
– Нет, дорогая, – бледная рука легла ей на голову, приглаживая взлохмаченные волосы, – всего лишь потерял сознание.
– Слава богу, – прошептала она, пряча лицо на груди покойника.
Она боялась его до безумия, но он был единственным её утешением.
– Ты такая чувствительная, оказывается, – усмехнулся мертвец, поглаживая по спине.
Тело Евы продолжало неподвижно сидеть на стуле, словно каменный истукан, в то время как отражение жило своей, реальной жизнью.
Если бы она оторвалась от костлявой груди и подняла голову, то увидела, как мутные глаза мертвеца наполняются тёплым, карим светом человечности.
ГЛАВА 22
Той же ночью, пока ещё не стукнула полночь, в доме Татьяны Фёдоровны случилось горе – умерла её мать. Заметила не сразу, решила не беспокоить спящую женщину, но когда пришло время проверить давление для успокоения своей души, оказалось, что кожа на лице посерела, а руки холодные, как лёд.
Она не верила своим глазам, а точнее, отказывалась верить. И взрослая женщина, уже сама мать, плакала у кровати, как безутешное дитя, пытаясь разбудить мертвеца.