Смерть, как и рождение, – понятный цикл жизни, но понять его куда легче, чем принять. Татьяна Фёдоровна каждый день сталкивается со смертью, но потеря близкого человека равна потере частички души. А потеря матери равна потере начала.
Родители говорят, что нет ничего хуже, чем хоронить собственного ребёнка. Они правы, они мудрее, наученные горестями жизни. Но в этой тишине, где Таня уже не могла услышать голос матери, она осталась одна. Вдова, без поддержки близких, словно корабль, попавший в штиль бескрайнего океана.
Тишина, звенящая и давящая, повисла в доме, сменив привычное ворчание старого холодильника и тиканье часов в коридоре. Татьяна Фёдоровна сидела на краешке кровати, вцепившись в холодную руку матери, словно боясь, что та ускользнёт. Она бессвязно шептала, извинялась за то, чего не помнила, обещала исправиться, только бы услышать родной голос, пусть даже местами ворчливый.
В голове, словно в калейдоскопе, мелькали обрывки воспоминаний. Вот она, маленькая, тянет руку к матери за пирожком с капустой. Вот она, подросток, с ненавистью хлопает дверью и убегает из дому. Вот, уже взрослая, вместе с покойным мужем перешагивает порог дома с Сашкой на руках, и в глазах матери плещется любовь, от которой замирало сердце. И как же мало она говорила ей «люблю», как мало уделяла времени. А теперь уже поздно.
Так уж устроен человек, что с потерей близкого всегда приходит вина и раскаяние, и неважно, насколько благодарным ребёнком он был.
В прихожей скрипнула дверь, вошёл участковый врач, хмурый и уставший. Он молча осмотрел тело, покачал головой и выписал справку. Татьяна Фёдоровна смотрела на него, как на врага, пусть и понимала глупость своих чувств.
Утро пришло быстро в своих серых красках. Соседи сочувственно вздыхали и приносили её сыну еду, чтобы Татьяна Фёдоровна могла остаться в последний раз наедине с матерью, чтобы попрощаться как следует.
Для неё полночь так и не наступила, время замерло в оцепенении.
Той же ночью, пока в одной ячейке многоэтажного дома переживалось горе, Владимирович, злой, как чёрт, вернулся в участок.
Его уже пытались обмануть на деньги в круглосуточном автосервисе, даже вешали лапшу, что его «Аккорд», ржавый со всех сторон, – и якобы машины, выпущенные в девяностые, уже «консервная банка на колёсиках». Он даже не сразу понял смысл слов, слышал только детский лепет. Владимировичу даже напомнили про срок эксплуатации, но стоило ему достать удостоверение, ненароком показав пистолет сбоку, тут же подавились своими умными словами.
Молодым умникам, как те, что в автосервисе, не понять, что такое, когда машина становится членом семьи. Переживает с вами и взлёты, и падения; спасает тогда, когда уже надежды нет; когда машина становится свидетелем новой молодой семьи. Царапины на кузове – это не дефекты, а напоминания о событиях прошлого. Вмятина на бампере – память о той парковке, когда поверил в свои навыки водителя. Каждый скол краски – это история, маленькая глава большой автобиографии.
А эти твари (других слов он не находил) оскорбили всю историю его «Аккорда».
И будто кто-то решил, что Владимировичу мало головной боли, и решил добить окончательно. В 2:40 ночи в участке его встретил сонный дежурный на посту и несколько работников, не считая уборщицу. На звонки Николаевич не отвечал, поэтому решил, что напарник полез в клетку к башенной девке.
В комнате, смежной с допросной, за стеклом увидел только вытянутые ноги Николаевича и смиренно сидящую Еву.
В сотый раз за ночь на лице выступил лихорадочный пот, когда рывком открыл дверь допросной. Дверь упёрлась в голову напарника, а Ева встретила лёгкой улыбкой.
– Вот тварь, – чуть не рычит Владимирович, протискиваясь в допросную, – клянусь, ты не выйдешь отсюда.
Брови Евы поползли вверх, пока следователь проверял пульс Николаевича.
– Он без сознания, Владлен Владимирович, не бросайтесь грубыми словами.
– Сюда слушай! – не остановить следователя, когда он схватил Еву за воротник и оторвал от стула, насколько позволяли наручники. – Думаешь, ты бессмертная? Неуловимая для закона? Я своими руками посажу тебя пожизненно, будешь гнить, пока не сдохнешь.
Он зол, потому и слеп: не заметил в отражении двух наблюдателей спектакля, весь его гнев сосредоточился на девушке. Владимирович уязвим, его самолюбие покосилось, и хотелось быстрого утверждения.