– Вы обещаете? – с надеждой шепчет Ева, а губы расплываются в ехидной ухмылке.
Вцепившись в девку, встряхнул её так, что в шее послышался хруст. Но Ева хохотала, смеялась над ним, как над уродцем из цирка, отчего кровь в жилах закипала. От чистого нежного голоса не осталось и следа, теперь смех переходил на жуткий бас, со скрипом сухого горла.
– Закройся! – орёт, не в силах взять себя в руки. – Закрой рот!
Скованные наручниками руки с лёгкостью вырываются из наручников, чтобы схватить Владимировича за запястья. Он забыл снять подаренные мэром часы за достижения в работе.
– Когда лаешь на собаку, – шепчет низким басом, – не забывай про её зубы.
Сосед Евы ненавидел крик, он вызывал в душе бурю, которую, в отличие от Владимировича, умел сдерживать. Одним движением сорвал часы с растерянного мужчины, а после толкнул в грудь так, что Владимирович полетел в стену.
Без четверти три утра время замерло. Владимирович застыл в воздухе, так и не долетев до стены, а Ева, держа в руках позолоченные часы, прищёлкивала пальцами. Освободившись от пут, он уже разминал каждый сустав.
– Дорогая, – говорит нараспев, – пришло время утолить мой голод.
В 2:45 вышел из участка, навстречу неприкаянным душам, блуждающим по городу. Лавируя между призрачными силуэтами, он шёл на сладкий запах гнили, туда, где его ждало удовлетворение.
Густой туман, словно токая вуаль, влажно оседал на ресницах Евы, и даже ветер замирал, скованный тисками остановившегося времени. Все законы физики преклонялись перед его волей, и пусть он был могущественен, но не всесилен. Он не мог навечно застыть в этом ускользающем моменте: замереть в этом призрачном измерении в компании дорогой Евы. Её отражение в тёмных витринах шло с ним рука об руку, подобно верному призраку. Его уродство создавало пугающий контраст для её ангельской красоты, где в тусклом свете городских огней каштановые волосы переливались тёплым пламенем, а глаза сияли, словно два огранённых алмаза.
Ева не знала, да и он сам не подозревал, что в тот самый миг, когда она решилась встать на его сторону, а в её сердце зародилось щемящее сочувствие к чудовищу; как только её отражение обрело жизнь, вспыхнула искра. Имя этой искре – душа.
В остановившемся времени навстречу им брели уродливые души, переступившие через закон живых, оттого и тела, которыми они завладели, оставались неподвижными в реальном мире. Ему не хотелось прятаться по углам, он чувствовал, что его конец близок, потому прямо посреди города, он оставлял за собой упокоенные души.
Ева лишь отворачивалась, закрывая глаза, когда его руки, наделённые нечеловеческой силой, наносили смертельные удары. Она не кричала и не боялась, их грязь и смрад не оставляли места для жалости. Поэтому Ева, по собственной наивности уверенная в правоте своего выбора, оставалась рядом.
Он не изменил своим традициям, и первым делом, утолив голод, взломал магазин одежды, чтобы сказать:
– Дорогая, тебе к лицу тёплые тона, – перебирал он вешалки, швыряя ненужный хлам в стороны, – поэтому мы должны выглядеть безупречно. Особенно сейчас.
– Почему?
В отражении примерочной Ева казалась красивой, живой и до невозможности наивной. Душа ей была к лицу, и если бы она родилась цельной, то стала бы роковой дамой, а не дешёвкой.
Тело Евы, словно кукла на ниточках, послушно следовало за ним по магазину, в то время как настоящая её жизнь бурлила в зазеркалье.
– Не думаю, что тебя станут наряжать в гроб, – объяснял он простые истины, – поэтому нужно самому подготовиться. Что-нибудь… этакое.
Её забавляла его придирчивость к одежде, но нравилась та тщательность, с которой он её наряжал.
– Ладно, я согласна быть красивым покойником, – произнесла она с улыбкой, – но, тебе не кажется, что ты изменился?
Залившись смехом, он подошёл к девушке вплотную, нависая над ней так, чтобы она смогла вновь разглядеть его.
– Ты, наверное, головой ударилась, – пробормотал он, прижимая ладонь ко лбу, – а, может, предсмертная горячка?