Отстранение - это не просто удар по самолюбию Владимировича, а крест на карьере. Он столько лет отдал службе, взбирался по ступеням, по локоть в грязи, и вот одна ошибка может перечеркнуть всё. Эта дрянь… Она появилась из ниоткуда и растворилась в воздухе, оставив старшему следователю горький вкус поражения. Стоит закрыть глаза, как он видит её насмешливое и наглое лицо. Коробило от глупости и положения, в котором он оказался.
Вдвоём спрятались в кабинете от сплетен и любопытных глаз. Им бы поехать домой, вот только ни один из них не мог выйти из участка. Владимировича грызла злость, Николаевича - страх.
- Прекращай, - приказал Владимирович напарнику, - у меня голова раскалывается от твоей нервозности… Ты зачем один к ней пошёл?
Но, казалось, Николаевич его не слышал: он сидел за столом, чуть раскачиваясь взад-вперёд.
- На, успокойся, - старший протягивает пачку сигарет, на что напарник лишь косится краем глаза, а после снова начинает раскачиваться. - Да пошёл ты!
Владимирович убеждал себя, что отстранение от дела так сильно ударило по Николаевичу, но не верил. Слишком много паники в широко распахнутых глазах. С тяжёлым вздохом сел на краешек стола, нависая над нервным напарником. Его поведение лишь усиливало его собственную тревогу. Что-то явно произошло, и это «что-то» не имело ничего общего с отстранением.
- Миша, - тихо позвал Владимирович, стараясь говорить как можно мягче. - Что случилось? Ты можешь мне рассказать.
Николаевич резко вскинул голову, и Владимирович увидел в его глазах настоящий ужас. Он часто видел этот взгляд у жертв.
- Ты не поверишь, - прошептал Николаевич, его голос дрожал. - Даже если бы увидел своими глазами: не поверил бы.
Сердце Владимировича пропустило удар. Это могло значить что угодно, и ничего хорошего. Он продолжал смотреть в глаза Николаевича, но каждая мышца в теле напряглась, а жилы будто натянулись.
- Во что не поверю? Не ломайся, как девочка, говори прямо!
Его напарник застыл, чтобы уже спокойно и уверено произнести:
- В то, что Ева не человек.
- Блять, ты головой ударился? - ласково протянул Владимирович, не на шутку беспокоясь за своего напарника. - Скажи честно. Может, переутомление?..
- Ты действительно думаешь, я пыль в допросной собирал, потому что устал? Ты, если своим глазам не веришь, то мне поверь! Ей в грудь стреляли, а она выжила! Сама, Владимирович, она всех убила сама… Нет, постой, это не она, а та тварь. Я видел его, в зеркале видел, Владимирович. Самойлова и близко не убийца, это всё он.
«Это конец», - думал Владимирович, потому что Николаевич верил в этот бред. По воспалённым глазам видел, что верит в каждое слово. Но он не останавливал напарника:
- Не верь, считай за больного, мне вообще плевать, что ты скажешь, но я видел его. И, клянусь всем, что у меня есть, ты бы сдох, если бы встретился с этой тварью.
Старший хотел открыть рот и сказать что-нибудь этакое, но дверь в кабинет открылась. На пороге стояла Татьяна Фёдоровна. Бледная, как полотно, с опухшими глазами.
Сегодня утром её ассистент позвонил из лаборатории: его беспокоили анализы крови Евы, а после Таня получила их по почте. Она могла бы свалиться в обморок от увиденного, но горе оглушило женщину. Мать забрало похоронное бюро, чтобы подготовить к похоронам, а Таня, чтобы не оставаться дома со своим сыном… У которого не пролилось ни единой слезинки по бабушке. Чтобы не оставаться с этим человеком в одной квартире, Таня пришла в участок, чтобы лично передать результаты анализов.
- Привет, - вяло здоровается, язык её, будто опухший кусок мяса, еле ворочался, - я с новостями.
Владимирович вспомнил обещание Тани и сразу же поднялся.
- Нас отстранили, - махнул рукой, - можешь не давать мне это.
Таня осталась стоять с протянутой рукой и жёлтым конвертом формата А4.
- Я знаю. Всё равно взгляни, - настаивает Таня.
Под пристальным взглядом Николаевича старший следователь разворачивает конверт. Достаёт четыре листа бумаги - именно столько раз проверяли первый результат - и бегло осматривает их содержимое.
- И что это? - машет перед лицом. - Таня, я не медик, эти цифры не читаю!