До самой смерти, до могилы моё сердце будет гореть…
Излюбленная им обувь будто летала над землёй. Сам он был в таком хорошем настроении, что напрочь забыл о себе, точнее, о том, кто он такой и зачем здесь. И о самом главном: совсем скоро закончится его последняя жизнь.
Прохожие мужчины оборачивались на Еву: она красива, легка и так притягательна с этой улыбкой и замысловатыми движениями рук. Разумеется, он слегка пританцовывал, но не потому, что на всю голову тёплый. Эта радость движения живого тела, удовольствие от каждой мелочи обыденной жизни - вот что делало его таким сумасшедшим.
- Ах, для кого же бьётся это сердце?
Скажи, для кого бьётся это сердце.
Если бы прохожие смотрели по сторонам, к примеру, в отражение витрин, то смогли бы увидеть не только красивую девушку, а её шагающую рядом душу и его, виновника этого обаяния.
- У нас так мало времени, дорогая, - останавливается на перекрёстке, - нужно успеть красиво прожить.
- А красиво - это воровать одежду, еду и творить беспредел?
- А чем не план? - усмехнулся. - Когда ещё выпадет шанс?
Они уже не прятались, вели разговор без шёпота. А зачем, если в городе уже объявлена тревога? Только потому, что осмелился оставить след из трупов. Шаг влево, вот на перекрёстке висит камера, и он машет рукой, надеясь, что пальто сочетается со свитером.
Но в этом переулке, куда свернул на всякий случай, чтобы не встретиться с патрулём, тянуло тонким шлейфом жадности.
- Чуешь? - спрашивает Ева, принюхиваясь, как крыса.
- Конечно, дорогая, - медленно ступая по мелким лужам, продвигается ближе к запаху. - Это мой обед.
Чем ближе подходил, тем ярче становился запах, а вместе с ним и тихие всхлипы и шмыганье носом. С виду обычный мужчина сидел на ступеньках у мусорного бака и рыдал, как сопливая девочка.
- Впервые вижу, чтобы алчные души… нет, скупердяи, ревели в три ручья, - усмехается он, нависая над мужчиной.
Долгим вздохом втягивает сопли обратно и поднимает зарёванные глаза. Но он увидел, что не мужчина, а душа девушки сидела в этом теле.
- Я слышала о тебе, - с надрывом говорит душа, - говорят, ты брехло.
Ему абсолютно не хотелось распинаться перед ней в том, что он не брехло, а просто не держит слово. Есть такой грешок за ним: когда только-только пришёл в двадцать четвёртый раз, чтобы найти подходящую тушку, то есть Еву, навешал лапши душам, что в обмен на помощь в поиске сохранит им жизнь. Не самый хороший поступок, но ведь не у ребёнка конфетку отобрал.
- Много обо мне говорят, моя хорошая, но не моя вина, что эти полудурки ведутся, - облокотившись на ржавое перило, покосившееся под его весом.
- Ты и меня обманул, - встряла Ева.
- Тише, дорогая, не мешай мне работать, - рыкнул в ответ, не забыв и про вторую: - Так, может, возьмёшь ноги в руки и попытаешься себя спасти ?
- О чём ты говоришь? - спросила она с уверенностью грызуна в мышеловке. - Мне незачем спасаться.
Он усмехнулся, обнажая белые зубы. Усмешка, лишённая тепла, лишь подчёркивала хищный блеск в глазах.
- Неужели? Ты уверена, моя хорошая? Тогда зачем все эти танцы вокруг костра?
Но вместо внятного ответа она заплакала ещё громче, кривя лицо в таких гримасах, что он онемел. Подчеркнув, что не такой уж он и урод, улыбнулся шире.
- Хорошо, не отвечай, только прекрати эти сопли! - просит, отворачиваясь. - Я и без твоих слов знаю почему. Ну, хотела ты прожить другую жизнь, ну, украла у кого-то тушку, поступила по-скотски, я бы даже сказал не по-христиански, ну и что с того? Таких, как ты, в этом городе тьма, но сырость не разводят!
- Нет! - кричит в ответ. - Ничего ты не знаешь!
- Тогда просвети меня, о великая страдалица! В чём же я не прав? В том, что ты пытаешься оправдать свою гнилую натуру благими намерениями? Или в том, что ты считаешь себя особенной, хотя ты всего лишь жалкая воровка чужих жизней?
- Я не крала! Ты не понимаешь! Разве я не заслужила быть счастливой? Почему я не могла прожить лучшую жизнь? Разве я много хочу?!
Фыркнув, крутанулся на пятках, чтобы встретиться с душой.