Побег Николаевича стал последней каплей. Теперь его рассматривали не просто как соучастника, а как ключевую фигуру, связующее звено между всеми убийствами. Вопросы, которые ему задавали, становились всё жёстче, а обвинения звучали всё громче.
Ему сорок шесть лет, и давно нужно признать очевидную истину, от которой он отмахивался с каждым разом. Разве результатов крови ему было недостаточно? Глаз Николаевича не хватило? Тогда, может, поверить его словам? «Самойлова Ева не человек», – так ему говорил напарник, но он же утверждал, что не она убийца.
– Я могу позвонить? – спросил Владимирович, когда после долгих мыслей о Самойловой всё же вспомнил о себе.
– Кому? – сухо спросил мужчина, который ни на секунду не оставил его одного. – Думаешь, у тебя есть те, кто сможет помочь? Так сказать, прояснить ситуацию?
– Нет, – мотнул головой Владимирович. Его уже не трогало собственное спасение, он не верил в него. – Своей дочери.
Сурового мужчину, которому легче быть телохранителем, а не блюстителем закона, не тронули слова следователя.
– Тебе не положено право на звонок, – обрубил он и вернулся к новостной газете. – Твою Самойлову сегодня чуть не поймали, но она с моста сиганула и исчезла. Скажешь, как так получилось, что она всегда уходит из-под носа?
Владимирович хмыкнул. Его запястья натёрли наручники, а самое интересное, что в комнате отсутствовали часы. И на руках мужчины их тоже не было.
– Если бы я знал, – честно отвечал следователь, – меня бы здесь не было.
Он был честным полицейским, но этого оказалось недостаточно, чтобы сохранить своё имя.
Но Николаевич, бежавший, как крыса, не хватался за свою честность и не убивался из-за несправедливости мира. Он жался к стенам города, не выходил на свет и скрывал лицо. Ему начало казаться, что за ним следят. Иногда, в гулком эхо города, ему чудился топот преследователей. Он вздрагивал, ускорял шаг, нырял в подворотни, где перебивал страх. Там он переводил дух, ощупывая сердце, колотившееся, как пойманная птица. Он стал замечать странные взгляды, брошенные в его сторону. То ли подозрение, то ли простое любопытство – Николаевич не мог понять, но от этого становилось только хуже. Он не был крупной рыбой, обычный служащий, потерявшийся в шестерёнках государственной машины.
Он избегал не закона. Каждое отражение, даже собственное, будто хотело кинуться ему в лицо и задушить. А может, вырвать язык, чтобы замолчал навечно. Он настолько сильно боялся собственного дыхания, что вздрагивал от кашля. Но Николаевич продолжал искать Еву, чтобы она дала ответы или задушила. Никто не поверит, сочтут за сумасшедшего. А ему нужно знать правду.
Сама Ева, ни капли не боявшаяся и не трясясь, выползла из бурлящей реки за несколько километров от моста и тащила из воды полицейского.
– Подумать только, – глумился он, бросая на траву этого героя, – я спас человека. И ставлю всё, что спасибо мне никто не скажет.
– Забудь про благодарность, – не пытается утешить его самолюбие. – Просто сделал хорошее дело, может быть, зачтётся там.
Хохотнув, её сосед наклонился над полицейским.
– Ты такая шутница, моя дорогая, – и ударил по лицу, чтобы пришёл в себя. – Давай, ты же не сдох ещё, я вижу.
– Искусственное дыхание? – предложила Ева, отчего его передёрнуло.
– С ума сошла? Не буду лобызать мужика, даже для спасения собственной души… Он же некрасивый, дорогая, как язык повернулся…
Вместо искусственного дыхания или непрямого массажа сердца - ничего из этого он делать не умел - просто ударил по груди раз. Когда ничего не последовало, ещё, пока тот не начал кряхтеть и отплёвываться от воды.
– Ну вот, – усмехнулся, – а ты «губы в губы». Фу!
Полицейский кашлял водой, распахнув свои ясные глаза. На бледном лице только они были отметиной жизни. Перевернувшись на живот, поднялся на четвереньки. Но руки, как у новорождённого телёнка, дрожали, поэтому упал в траву лицом.